Времени пленница

Мех на ее дубленке пах январскими экзаменами. Свежим зимним воздухом, толстым слоем снега на земле, утренней усталостью после бессонной ночи и грохотом двигателя машины, отводящей ее в столицу. Выхлопными газами все той же машины, слабостью во всем теле и сиплым голосом таксиста. Мех на ее дубленке пах проклятым университетом, который она ненавидела, но окончить все равно не хотела, шелестом бесчисленных бумаг, глухой тишиной, стоящей в коридоре, и стуком каблуков ее сапогов по бетону. Зачетной книжкой, заполненной кривым почерком в последнюю секунду, холодом аудитории и дрожащими руками, которыми она тянула билет. Мех на ее дубленке пах подаренной им шапкой в красно-золотых — гриффиндорских — цветах, которую ей хотелось надеть и никогда не снимать, несмотря на то, что она не носила шапки. Их разговором про сериалы, ее спешными шагами, попытками его найти в толпе однокурсников, его нытьем и недовольством из-за некомпетентности преподавательницы по английскому и ее беспечным фырканьем — в тот год уроки были последним, чем можно было у нее вызвать эмоции. Мех на ее дубленке пах любимыми духами — цветочной композицией с нотками слез и отчаяния и букетом жасминов, который ей никогда не дарили. Красным свитером мальчишки, забытого родителями дома, елочной мишурой и теплым взглядом ее дедушки, недовольно ворчащего из-за отсутствия индейки на праздничном столе. Желтой курткой холистического детектива, ставшего ее спасением в прошлую новогоднюю ночь и Анной Карениной в черном шершавом платье и темными густыми волосами, собранными в замысловатую причёску. Звонками друзьям в новогоднюю ночь, ее глупыми шутками и радостным смехом собеседника на том конце. Мех на ее дубленке пах его объятиями. Разочарованием от фильма, который она выбрала для последнего вечера, проведенного с ним, привкусом не съеденного мороженого на кончике языка, историями про его пьяные приключения и танцем парня, после долгого взгляда на которого он игриво выдал: — Я танцую лучше. Дымом сигареты, выкуренной в парке перед его любимым зданием, что после стало свидетелем ее рыданий, внутренности съедающих эмоций и нескольких — при желании можно было на пальцах сосчитать — мгновений искреннего счастья. Мех на ее дубленке пах его теплой улыбкой, которую ей до чешущихся рук нарисовать хотелось. Его дыханием над ее ухом, ее нежеланием его отпускать и сдавленными всхлипами после прощания. Она проходилась пальцами по мягкому ворсу, зарывалась в него носом, чувствовала как волоски ласкают ее кожу и вдыхала-вдыхала-вдыхала родной аромат. Мех на ее дубленке пах каждым прожитым ею январем.