La belle personne

Et dans ce rêve c'est toi Toi le chasseur et moi la proie lescop — un rêve

— Эй, новенькая, зажигалка есть? Она не из тех, кто робеет. Подходит не торопясь, глядя прямо, уверенно и смело, покачивается немного из стороны в сторону, как задиры из американских фильмов, прежде чем дать под дых. Она не задира и даже не пытается ей казаться, но впечатление производит все равно внушительное — походка, ухмылка, руки в карманы. Робею. Смаргиваю. У неё вместо голоса — смесь собачьего лая и коричневых зёрен, просыпанных в кофемолку. Кусается, пока выговаривает будто неродные буквы, на каждом слове ближе к концу тянется вверх, точно не один раз спрашивает, а сразу много. Для пущей убедительности, стало быть. Меня убеждать не надо. — У меня нет, — говорю. Хмыкает разочарованно и показушно суёт не девичью сигарету за ухо, чтоб держалась и выводила из себя старших. У неё короткая школьная юбка, еле-еле прикрывающая зацепку на бежевых капронках, да широкие, щедрые стрелки на глазах — училась у лучших, думаю, наверняка у Нефертити. Она, быть может, и мысли мои слышит: смотрит так, точно сейчас вытянет руку с дюжиной ярких фенечек на запястье да сожмет пальцы в кулак, отставляя большой вниз. От египтян в этом, конечно, ничего, но от гладиаторов что-то есть. — У меня нет, — повторяю. — Но я достану. *** Говорят, чтобы составить словарь одного писателя, достаточно первых пятнадцати-двадцати страниц любой его работы: на них уместятся почти все новые слова, а дальше пойдёт неминуемое повторение. Мысль станет съедать мысль, наскакивать на неё с разбегу, валить на пол, сливаться, и одни и те же слова, страдающие от усталости, в конце концов откажутся выходить в понедельник. Для того, чтобы составить её словарь, хватит и трех страниц. У неё спокойная, простая манера озвучивать свои мысли: без потайных углов, без намёков и двойных, тройных доньев, все так, как есть, первозданное и необработанное. Я не думаю, что она алмаз. Я думаю, что она уголь. С ней не поговоришь о насущных делах, её не интересует искусство и музыка. Гоген раздражает ее глаза, Захер-Мазох заставляет отчаянно держать лицо и все равно задушенно хихикать, как на уроках биологии. Она не рассказывает о себе и ничего не хочет слушать взамен — не хочет давить из себя интерес, это куда честнее. — У тебя красивые руки, — говорю. Улыбается, польщенная, улыбается и жмурится, пока моя рука сама тянется потрепать её по голове. Откусит, наверное, по самое плечо, но для неё почти не жалко. Она наклоняется, заправляя волосы за ухо, прикрывает мою ладонь своей. Прячет сигарету в домике. Я предаю её огню — жаль, что не рыжая. — Как у кого? — спрашивает, запрокидывая голову назад. Её горло выталкивает дым в воздух, в небо, в звезды, передаёт им сообщение, которое никто, кроме таких же курильщиков, не увидит и не поймёт, судорожно сжимается в попытке очиститься. Представляю, как сую пальцы ей в рот: на язык, под язык, вокруг зубов, в глотку толкаю, а вокруг узко, тепло и мокро, и сжимается все, сокращается, как живое сердце. — Как у Шиле. У неё пальцы не-аристократки, не-лентяйки — узлов не видно, фаланга переходит в фалангу плавно, без препятствий. Зацепки, царапки, содранный кое-где фиолетовый лак. Этими руками она чистит картошку, плетет фенечки ребятам помладше, делает кривые бумажные самолётики, трогает свежевыбритые щеки парней. Смотрю на кончики её пальцев, привыкших к табаку, дереву и чему-то горячему, представляю, насколько они жёсткие. На среднем и безымянном у неё мозоли: «учусь лабать», признается. — Что ушили? — смотрит на меня без одобрения, без веселья; молчит и пускает кольца своим приятелям в небо. — Знаешь, это больше говорит о тебе, чем обо мне. Улыбаюсь. Цепляю мизинцем её кольцо и рву его. — Знаю. *** У неё кошмарный музыкальный вкус и целый ворох подружек, знающих слова каждой её любимой песни. У неё семь или восемь осенних курток, в которых она мерзнет до самого января, и примерно столько же мальчишек, готовых ей их подавать. Она им нравится, а ей нравится то, что она им нравится. Сидит рядом со мной, мотает ступнями туда-сюда. Мысок лакированных туфель облуплен, безнадёжно сбит и весь в пыли, а она все равно раз за разом тыкается в бордюр, сбивая его ещё больше. За ухом — сигарета, на ногтях перламутровый лак: хочет казаться леди. — Надоело все это страшно, — говорит, поджимая под себя ногу. Хотя бы в глазах от бесконечного движения рябить перестаёт — теперь не даёт покоя родинка на её правом бедре. — Так сделай что-нибудь. Косится на меня, как на Нобеля, передразнивает, разбирая слова на звуки, не боится взрывов. «Что-нибудь». Ей это слово не нравится, лающий голос язвителен и сух. Она даже не спрашивает, а у меня все равно есть, что предложить. — Что-нибудь — для лохов, — говорит, стягивая из-за уха сигарету. — Я хочу что-то. Чиркает зажигалкой — моей, копеечной, — затягивается без удовольствия. На ней спортивная майка с какой-то хищной кошкой и школьная юбка, которая обеспечила бы хороший заработок где-нибудь за городом, вздумай она пойти работать. Но пока она не работает, а сидит рядом со мной. Моё что-то — сухие губы на горячем плече. Секундно, мимолетно, нечестно. Она довольно жмурится, рвано вдыхает сигаретный дым и выпускает его через нос. Кожа её, как мне и думалось, пахнет тем же. — Ну ты дикая. *** Тот, что с ней, настоящая скала — монолитный, крепкий и надёжный. Не болтается с неудачниками, прогуливающими занятия, читает книжки, написанные бог знает кем бог знает когда, любит её. Правда любит: по глазам видно. Вижу у себя в голове, как он и она теряют чёткость, становятся мягкими и податливыми, цветными, как картинки или мультики. Он — Кролик Роджер, расстилающий пиджак поверх лужи для дамы сердца. Он — Багз Банни, беззлобно подначивающий свою подружку. Она пишет смс, а через полминуты подходит сама. Юбка, фенечки, глаза египетской царицы. — Я и половины не понимаю из того, что он говорит, — вздыхает, притираясь спиной к кирпичной стене. На ней его куртка, его запах и взгляд. Она кутается во все это, прячется, сквозь кожу проступают чужие черты — его, — и у неё почти получается, ей это почти к лицу. Но гены у неё все равно доминантнее, сильнее. Льняные платья. Голубой цвет. Нюдовый макияж. Он хочет находить в её сумке тома Симоны де Бовуар, на худой конец — мисс Санд, а там неизменно обертки от шоколада и фиолетовый лак для ногтей. Смотрю на них, незнакомцев, и чувствую подлые чувства, когда она хлопает глазами. Знаю это выражение, хорошо запомнилось: растерялась, не уловила, не успела, разозлилась. Её монолит вдруг кажется слишком надёжным, слишком крепким. Слишком скорым. На такой платформе ей ни за что не угнаться за набирающим ход поездом, а он все тащит, тащит её за собой, провозит нежным лицом по гравию и отпускать не спешит. К весне… У тебя чудесная кожа, милая, незачем портить её синтетикой. К лету… Отец не говорил тебе, что голубым глазам — голубой верх, нет? И мать не говорила? К осени… К осени она со мной. Сидит рядом, привалившись голым плечом к плечу, считает сизых голубей на соседней крыше, ища особенных, пятнистых там или чёрных, а я копирую её домашнюю работу в свою тетрадь — она хороша в математике, просто непозволительно хороша. Поднимается на ноги, тянется к небу, к солнцу. Вижу её живот. — Пойдём покурим. Я ведь даже не курю.