La belle personne

I hope by the morning I will have grown back by the morning I will have grown back (daughter — amsterdam)

Вдох, выдох. Камера, мотор. Когда я её увидела, я долго не могла вспомнить её имени.

Она легко терялась за спинами других ребят, заглушалась их голосами, затаптывалась. Она отходила в сторону, чтобы пропустить людей, даже если вокруг никого не было. Она почти никогда не заговаривала первой. Я смотрела на неё и думала, что ей все это просто не нужно. Что она — то, что люди называют самодостаточной личностью, и хотя один друг сказал мне, что самодостаточность есть скрытое одиночество и боязнь остаться одной, я не думала, что это про неё. В конце концов, улыбалась она как человек, у которого все хорошо. Уже потом я узнала, что ни черта не стою без своих учебников по психологии — все это было одной большой ошибкой. Интроверт? Минимальная потребность в общении? Может, мы все ей просто не нравимся? Она не перебивала, не грубила, не повышала голос. Её было очень легко потерять, идя по одному узкому коридору.

***

Спустя год я сидела у себя дома, собирая на полу большой пазл. Со стороны окна тянуло холодом, маленькие кусочки разлетались, а я их ловила, прикладывая то к одному, то к другому рваному месту. Вы знаете, что собирать безоблачное небо — сущий ад? Там только методом проб и ошибок и можно справиться. С рассветом уже как-то попроще, в нем больше цвета. Лицо у неё настороженное, как у маленького зверя, вынужденного бороться за жизнь. Она носит свои перстни как наручи и стучит ими по столу, если крепко задумается. Соглашается сесть рядом, потом ещё раз, а потом ещё. Она почти не спит, а если и спит, то здорово шифруется — я её ни разу за этим не поймала. А утром она все так же собрана и готова слушать. Мне казалось, что она все время что-то ждёт. То ли поезда, который увезет её подальше — на юг, наверное, где от температуры воздуха плавится асфальт, то ли самолёта, что доставит ее к заветной мечте. Она как будто вечно сидит на сумках, ожидая какого-то знака, чтобы сорваться — и я привыкла слушать, не раздастся ли вдали сигнальный гудок. Она такая особенная девочка, такая текучая и нежная, что вы сразу узнаете её, если встретите. А если нет, спросите меня: я надеюсь, что смогу указать верно. Она гуглит все вебсайты и телефонные номера, которые видит на рекламных плакатах, развешанных по всему городу. Реабилитационный центр для людей с наркотической зависимостью. Гирудотерапия. Спортзал для пенсионеров в форме. Она разбирается во всем сама и никогда не просит помощи. Да-да, она из тех чудачек, кто читает инструкции и — представьте себе — следует им. Как она вообще возможна? Я когда-то писательницей стала для того только, чтобы писать о таких вот девочках — цветущих, томных, искренних. Про девочек с сердцем настолько большим, что оно рвётся наружу, как при торакоабдоминальном синдроме: слышу его за милю. По нему только, если честно, её и узнаю. По сердцу. Девочки с горящими глазами, девочки, захлебывающиеся восторгом и надеждой, девочки, которые хотят любить так сильно, что прячутся от солнца в углу комнаты — боятся, что оно полюбит в ответ. Девочки, которые всюду ходят пешком, сбивая ботинки. Девочки, что выкидывают кровать, потом матрас, а потом обнаруживают себя на голом полу — там им дышится легче, свободнее. Девочки, не ждущие от жизни подачек, но радующиеся им, как маленькие. Девочки, не ждущие даже подарков. Девочки с амбициями, про которые они не говорят. Девочки настолько талантливые, что дарование и упорство заглушает их тихий голос и нежелание навязываться. Девочки, которые заполняют своей энергией всю комнату, даже находясь в соседней. Девочки, которые плачут от счастья. Вы когда-нибудь видели такое? А я видела и думаю, что на этом мою жизнь можно заканчивать. Эта девочка хмурится, когда не понимает шуток — внимательно так, растерянно. Расспрашивает про все на свете, выслушивает до конца, даже когда ей нужно бежать. Извиняется по десять раз, когда ей кажется, что она кого-то обидела — и ведь кажется всегда, но она все равно извиняется. 25 кадр: «При волнении у неё трясутся руки, а когда обхватывают камеру — не трясутся». Я думаю о том времени, когда она вытянется вверх, подставит лицо солнцу и бросит свои попытки сдерживать смех. Когда она выпрямит спину и станет взрослой, уверенной в себе, может, даже самоуверенной — ей бы это чертовски пошло. Как и зелёные платья, юбки, майки с открытыми плечами. Я думаю, что однажды она станет чертовски великой. Как одуванчики, по весне пробивающиеся сквозь перекладины рельс, она превратится в большое, сильное дерево — и ни одна гроза не будет в состоянии её сломать или сжечь. Станет не березой, но тополем. Может, дубом. Комментарий режиссёра: «Дубом все-таки лучше — из него получаются самые крепкие лодки». Она говорит, что не умеет рассказывать истории, только показывать их, и все равно пользуется языком, а не жестами. Здесь она мне лжет: это все — ее истории, она их себе присвоила и подарила мне. Знакомая, пахнущая свежей выпечкой, итальянские влюбленные подростки, живущие в Америке друзья. Говорю ей: я тебе не верю. А она улыбается и смеётся по-итальянски, потому что распознает ложь лучше всех нас. Знает же, что ей я верю особенно сильно. И вовсе это не сказка про Принца и Лиса, даже не про Золушку, которая вдруг оказалась профпригодной для поста принцессы, это — история про Мулан, примерившую на себя одежду воителей и сросшуюся с ней. Смотрю на неё теперь и удивляюсь, как могла не оставить её имя в памяти с самого начала. Этой девочке недостаёт разве что факела и развевающихся одежд, чтобы её приняли за Жанну Д’Арк. Этой девочке не хватает средневекового платья и безграмотности, чтобы ей писали стихи и шли на безумства мужчины. И женщины тоже, чего там. Этой девочке всего хватает, чтобы быть живой.

15.06.2019