Милый безумец

Тяжелые шаги, сбитое дыхание и растерянный взгляд. Толстовка сидела уныло, глаза опухли от слез и вечных переживаний, как у бездомного кота с разодранным ухом. Ярко-красные щеки, болезненный румянец, беспорядочно вьющиеся волосы. Тео, милый мальчик, скажи, как утешить тебя? Как спасти? Портфель за его спиной звенел таблетками в пластиковых баночках, заботливо подписанных врачом. Он знал, что если упадёт, то не сможет подняться снова и ему придётся ползти, касаясь руками холодного пола. Приметив его, стая тут же утихла в предвкушении, обнажая клыки и потирая ладони: — Ну что, куда потащим его сегодня? — Герберт оживился и натянул капюшон, — пора повеселиться. — Не сегодня, — Брайан проводил взглядом Теодора, который уже скрылся за поворотом. — Что, прости? — возмутился Тобиас, — ты дал ему просто уйти? — Он и так натерпелся, достаточно, — серьезно ответил тот. — Блеск, она совсем тебе мозги промыла, — Герберт покрутил пальцем у виска, — а дальше что? Будешь сиротам помогать? Бабушек через дорогу переводить? Знаешь, я сам подойду к нему, не беспокойся, если вдруг объявится его парень, то скажу, что виноват я сам. Тебя никто не тронет, можешь не трястись. — Заткнись, — Брайан схватил парня за горло и прижал к стене, — я никого не боюсь, не «трясусь», как ты там говорил. Мне глубоко плевать: ударят меня в живот или в лицо. Я делаю то, что считаю нужным. Хочешь вывести меня из себя? Не стоит. — Отпусти его, эй, — Тобиас встревоженно взглянул на Йоргена, — сделай что-нибудь. — Не собираюсь вмешиваться, сам виноват, — безразлично ответил парень, — Герберт, когда ты уже поймёшь, что за языком нужно следить. В твоём случае особенно внимательно. — Тебя ещё не хватало, — хрипло отозвался Герберт, оттолкнув от себя Брайана, — а ты… — Я? — с издёвкой произнёс Брайан. — Неважно, — отмахнулся рыжий, — это полный бред. Тео зашёл в уборную, неторопливо приблизился к раковине и с отвращением взглянул на себя в зеркало. Ему стало смешно, гадко и как-то тоскливо. «И это действительно я? Именно таким все видят меня?» — он умылся холодной водой, откинул волосы назад и потёр воспалённые веки. Мокрые рукава неприятно прилипли к запястьям, он засучил их и упёрся руками в стену, тяжело дыша. От толпы учеников остался лишь глухой шум за дверью. Пара таблеток перед сном, одна перед приемом пищи. Ненавязчивый запах сырости приедается аммиаком, и сжимается грудь. Он наотмашь ударил рукой стену, затем ещё раз и ещё, пока кровавые следы не отпечатались на плитке пятнами, а костяшки рук не стали напоминать гранатовые косточки. Безрассудство, тревога, страшная улыбка. Он бил стены, бесслезно рыдал, рычал и злился. Милый, прекрасный мальчик, что же ты делаешь? Он снова посмотрел на собственное отражение, на изможденного парня со страшным выражением лица полной безысходности. Он снова включил кран, сунул левую руку под холодные струи воды, опаляющие свежие раны. Указательный и средний палец — мать, что вечно заставляла учиться и не обращала на него никакого внимания, а потом и вовсе забрала сестёр и уехала куда подальше. Безымянный — отец, неопределённое чувство тоски и бесконечная боль, мизинец — ничтожность собственного «я». Правая рука — он. Все пальцы, все сухожилия, линии жизни, все ожоги, вены, обнаженные кости — он. Пять пальцев, ладонь, кисть, чуть выше локтя, предплечье, ключицы — он. Шершавая грубоватая кожа, мягкие подушечки пальцев. Посчитай до десяти, раз-два… на большее не хватит, сдайся и беги. Беги к нему в бесстыдные объятия, прижмись плотнее и останься на веки в его руках. Кровавые следы в разбитой раковине заполоняли сколы. Подхваченный под лопатки неведомым потоком облегчения он сделал шаг в наружность и снова оказался посреди коридора, отпрянув от навязчивых мыслей. В голове стало пусто и так тихо, как на утреннем сеансе кино в будний день. Скажи мне, что любишь, напои ядом лести, приправленным сладкой горечью томного взгляда. Скажи, что не можешь без меня, сплети сети клейкой и вязкой лжи, обвяжи мои руки, сделай так, чтобы я остался. Кто-то схватил его под локоть и утащил во тьму, захлопнув дверь пыльной каморки служебного помещения. Он растерянно ощупал руками стены и подергал дверную ручку. — Тише, — шептал знакомый ему голос, — все в порядке, это я. — Ты? — он широко раскрыл глаза и осторожно протянул руки перед собой, — я не хочу тебя видеть. Дай мне уйти. — Ты уверен? — Джеймс приблизился к его лицу, нарочно потянувшись рукой к дверной ручке. Медвежонок нахмурился и подошёл ближе, подняв на него глаза. Он был рассержен, но одновременно с этим счастлив, и никак не мог скрыть своего восторга. Руки так и тянулись к нему, а щеки горели. — Ненавижу, — Тео обнял его за плечи и прижал к себе, уткнувшись носом в плечо, — ты понимаешь, как мне одиноко? — рубашка Джеймса намокла от слез. — Тише, — вновь повторил блондин, утешая его. Одной рукой он гладил парня по голове, второй — обхватил его под острыми рёбрами. — Я не могу без тебя, ты мне нужен, — тело содрогалось от всхлипов и почти безжизненно тянулось к земле, прогибаясь в коленях и моля о спасении, — я не хочу без тебя, скажи, я эгоист? — Это чушь, — тихо произнёс Джеймс, зажмурив глаза так, чтобы слезы не покатились по щекам, — и не говори так больше. Ты мне нужен, не делай глупостей, ладно? — Хорошо, — всхлипнул Тео, — больше не буду. — Больше? Что ты сделал, пока меня не было? — настороженно спросил блондин. — Ничего, — он нервно усмехнулся и спрятал лицо. — Уверен? — Джеймс взял его за левое запястье и поднял рукав, — эти новые, да? Черт бы тебя побрал, зачем ты резал так глубоко? Ты хоть понимаешь, что мог умереть? — он строго посмотрел ему в лицо, тот невинно улыбнулся. — Тогда я хотел умереть, мне казалось, что я никому не нужен. Ты уехал с ним тогда, разве забыл? — напомнил Тео, сверкая стеклянными от слез глазами, — я был один, мне было паршиво. И знаешь, я подумал: «Почему нет?». Мне не было страшно или больно, я не чувствовал ничего. Но когда кровь запачкала коврик ванной, когда я увидел, как ее много, как похолодела рука, и стало отнимать пальцы, когда я начал терять сознание, я все же понял. Я понял, что не хочу умирать. Конечно, причин «за» было масса, но была одна «против». Я бы никогда больше не смог увидеть тебя, прикоснуться. Я так испугался, Джеймс, я никогда так не боялся, — он обнял его горячую спину, спешно закрывшись руками под рубашку. Лопатки, плечи, спина. Он мягко провёл руками вдоль позвонков, осязание любви. Джеймс молчал, скованный незнакомым ему ранее чувством. Он не знал, как ответить, что сказать, куда девать руки. Что вообще, черт побери, нужно говорить, когда другой видит в тебе божество. — Я люблю тебя, — растерянно произнёс блондин несвойственным для него дрожащим голосом. — Я никогда так не любил. Никого. Руки Тео поднялись к лопаткам, Джеймс нагнулся вперёд, томно дыша ему в шею. Счастье слепит, и имя ему — любовь. Молчание слов, язык тела. Когда они вместе, боль утихает, когда порознь, свирепо хватает за горло. — У меня серьёзные проблемы, мне даже нельзя находиться здесь, — прерывисто произнёс Джеймс, не отрываясь от поцелуя, — я уйду. Сейчас. Мне нужно уйти, но обещаю, я приду к тебе, как только смогу. — Нет-нет, подожди, — Тео глубоко и требовательно поцеловал парня, не позволяя ему отстраниться, — не говори, что хочешь снова сбежать, позволь мне сделать нечто большее. — Прости, малыш, мне правда пора, — он виновато оглядел его растерянное и опечаленное лицо, взлохмаченные волосы, припухшие губы и бесстыдно задранную толстовку, огаляющую нижнюю часть торса, — выйдешь чуть позже, и никому ни слова, что я был здесь. — Думаешь, если я выйду через пару минут после, то никто ничего не заподозрит? — усмехнулся Тео, поправляя непослушные волосы. — Возможно, — Джеймс улыбнулся и поправил воротник рубашки, — возможно, я даже хочу этого. Он ушёл, оставив дверь слегка приоткрытой, возбужденный и смущенный Тео прислонился спиной к холодной стене и медленно сполз вниз, запрокинув голову назад. На рубашке Джеймса отпечатались два багряно-красных кровавых пятна, стелящихся вдоль лопаток, от израненных рук его возлюбленного.