Милый безумец

Когда я проснулся, меня будто окатило ледяной водой: его не было нигде. Я судорожно окинул комнату взглядом: наверно, ушёл поздно ночью. Черт, где же он? Напялил штаны, прыгая по комнате и набирая его номер. Поправил волосы, отправляя ему сообщение. Когда я записывал свой голос на автоответчик, завтрак был почти готов и я сидел на кухне, уткнувшись в мобильный. Но он не отвечал. Неужели это конец? Я сделал что-то не так? Я снова вернулся в комнату, снова набрал его. Он снова не ответил. Черт, как он мог просто уйти? Я прыгнул в постель и тут же вскочил, заметив свёрток бумаги на тумбе. Развернул его и выронил из рук, обратив внимание на пару строк в конце. От письма веяло холодом и тревогой, но у меня хватило духа прочитать его до конца. Первые строки вызвали улыбку, потом сердце тревожно забилось, горло начало жечь: не хватало воздуха. Я принялся читать дальше, лучше не стало. Я не верил ему, будто писал совсем другой, неизвестный мне человек. Он был жесток, писал о своей любви так нежно, что я рыдал взахлёб и хватался за волосы, отчаянно выл и катался по полу, безумно сметал с полок все, что видел. Потом я замер, стало так пусто, выдохнул, вытянулся на полу и закрыл глаза. Читать продолжил, мысленно посчитав до десяти, затрясся и отбросил листок на пол. Лучше бы он не любил меня, лучше бы он меня использовал. Приятнее осознать, что ты больше никогда не встретишься с подлецом, который осмелился тебя использовать, чем с тем, кто любил тебя больше жизни. Лучше, когда в твоей жизни исчезает подлец. Он не был подлецом. Я чувствовал, как его рука дрожала, когда он старательно выводил мое имя, написанное жирнее остальных слов. Ему тоже было тяжело, я дочитал до конца. И не выдержал. Пополз в ванную, не было сил даже подняться, чувствовал себя конченным, ненужным, бессмысленным. Все такое пустое без него, такое холодное. Я знал лишь один выход, одно лекарство — панацею от всего. Меня тошнило, выворачивало, я рычал и плакал, страшно изгибался и кричал. Мне было страшно. Потянулся к тумбочке, как к запретному плоду, облегченно выдохнув, вытянул из пачки лезвие и прижался спиной к двери ванной комнаты. Вот бы он оказался здесь, обнял меня за плечи, поцеловал в лоб и сказал, что все будет в порядке. Я выронил лезвие из рук на холодную плитку. Он не пришёл. Уже никогда не придёт. Меня вырвало. Когда я поднялся с пола, меня все ещё трясло и знобило. Я был готов закопать себя заживо, лечь в яму и больше не открыть глаза, сжимая в руках то письмо. Я так его любил, что не понял, когда все успело закончиться. Почему так скоро? Почему так больно? Кто-то стучался в дверь, я безжизненно лежал на полу, ощущая, что это безутешная мать колотила крышку моего гроба. Кажется, кто-то зашёл за порог, закрыл за собой дверь и направлялся к моей комнате, а я попрежнему лежал, впившись пальцами в клочок бумаги. Потом это кто-то завопил, оттащил меня на кровать и принялся приводить в чувства. Черт, Розали, тебя не учили не врываться в дом к покойникам? Я открыл глаза, она была страшно испугана. — Что, блять, с тобой произошло? Что? — она прижала мою голову с своей груди и обняла так сильно, что я откашлялся и пришёл в сознание. Девушка вытянула из моих рук письмо, прочитала его и отбросила в сторону, как догорающую спичку, которая жжёт пальцы и ни на что не годна. — Я не знаю… — кажется, ее тоже пробрало до слез, — полный пиздец, Тео, угораздило же тебя. Я совсем раскис, расплакался, начал жутко всхлипывать и пятиться назад. — Собирайся, поедешь ко мне, — строго сказала она поднимая меня с кровати за рукав, — а то ты сгниешь здесь, я уверена. Потом я умылся, собрал волю в кулак, ещё поныл о том, что хочу остаться дома, услышан не был и мне пришлось выйти из дома. Письмо я незаметно вложил в передний карман куртки и даже натянул улыбку. Она сразу раскрыла мое притворство и печально улыбнулась в ответ. Не знаю, чем я заслужил ее. Казалось, что мы знакомы с самого детства. Она легко могла быть моей старшей сестрой или соседской девчонкой, которая всегда за мной присматривала. Ей даже удавалось терпеть Брайана, учиться, работать, быть чертовски милой со всеми и никогда не отчаиваться. — У меня есть классная цветочная пижама, она точно налезет на твою тощую задницу, — шутливо бросила она, когда мы выехали в центр города, — знаешь, есть прекрасное лекарство от тоски и разбитого сердца: вино, мороженое и бразильские сериалы. Будем смотреть, пока ты не повеселеешь, идёт? У меня не было выбора: вино я не любил, от мороженого стыл мозг, а сериалы о любви вызывали тошноту. Но если это действительно могло помочь, то отказываться от терапии было бессмысленно. Роза жила недалёко от центра, это был типичный семейный участок с садовыми гномами и разбрызгивателем. Интерьер простенький, потолки высокие, стены исписаны фломастерам и заляпаны краской. Над лестницей висели детские фотографии, рисунки и ожерелья из макарон-ракушек. — Нас девять, — Роза откупорила бутылку вина, — пятеро братьев и четыре сестры. Я вроде тут за главную, старший брат уехал в колледж. Так что, можем делать все, что захотим: даже напиться этим дешевым пойлом. Ее комната была небольшой, узкое окошко у самого потолка едва пропускалось свет. Кровать большая и мягкая, как комок ваты, я присел и уставился на неё, Роза кинула мне на колени что-то цветное. — Надевай, — настаивала она, я замычал и начал мотать головой, — давай, это часть терапии. Это поможет, обещаю. — Ладно, — я надул губы, — только выйди и не подглядывай. Пижама, на удивление, смотрелась на мне неплохо, я даже улыбнулся. Меня чуть снова не стошнило. Роза вошла в комнату, рассмеялась, бросила меня на кровать и кинула рядом банку мороженого: — Что смотреть будем: «Воздушные замки» или «Дом семи женщин»? — Может, просто посидим? — неуверенно предложил я. — Нет-нет, сейчас начнём обсуждать это и ты снова расплачешься, не надо ворошить свежую рану. Тебе лучше отвлечься, обсудим, когда ты будешь готов, идёт? — Я готов, — солгал я и притворно скривил рот в улыбке. — Исключено. И вообще, если ты не собираешься выбирать, то допивай это, — она протянула мне бутылку, — и мы посмотрим «Землю любви». Идея казалась мне бредовой, но, к моему удивлению, она начала срабатывать. После двух бутылок вина, пары серий сериала и целой банки клубничного вихря с карамелью я кажется начал забываться. Шутки казались мне смешными, повороты совершенно неожиданными, я даже улыбнулся, искренне, и упал на ее плечо. Но мне лишь казалось. В пьяном бреду меня не покидали мысли о нем. Оn него так приятно пахло табаком, он так заразительно смеялся. Когда он говорил, все будто замирало, слышать приятный тембр его голоса было невиданной роскошью. Я бы отдал все, чтобы услышать его снова. Нужно выпить ещё. Потом Роза решила включить Бритни Спирс, начались дикие танцы. Она не пила, сказала, что нужно будет забрать сестрёнку из школы, но мне переживать не о чем. Она могла веселиться и без алкоголя, какой ещё скрытый талант она имела? Такому мне никогда не научиться. Она показывала мне старые фотографии, я пытался запомнить имена всех ее сестёр и братьев, но я все-равно ужасно путался. В мыслях все плясало и кружилось клубничным вихрем, возможно, даже с карамелью. Я узнал, что в средней школе она носила брекеты и была несколько угловатой, что ее старший брат однажды хлебнул бензина и у них когда-то была собака. Роза сделала нам тосты, я сидел на кухне, болтал ногами и рассматривал рисунки на холодильнике. Я будто оказался в детстве, когда семья была всегда рядом и мне не приходилось истязать себя. Внезапно мобильный завибрировал, номер был незнакомый. Я покосился на Розу, она пожала плечами. Я ответил. Послышался взволнованный женский голос: — Теодор? — Кто это, — я смутился. — Я сестра Джеймса, Вивьен, знаешь меня? — на фоне ее голоса кто-то визжал и аплодировал. — Где он? Я хочу поговорить с ним. — Нельзя, черт, просто послушай меня, ладно? Приезжай сюда как можно скорее, ты нужен ему. Пожалуйста, помоги, ему больше некому помочь. — Помочь с чем? Он оставил мне записку, что сегодня выходит замуж, так вот пусть сам и завязывает свой галстук, что ему ещё от меня нужно? — я грозно ударил по столу. — Ты не понимаешь, это было не его решение, — не унималась дама на другом конце провода, — сделай что-нибудь, — связь тут же оборвалась. Я недоумевающе уставился на Розу, она подавилась тостом и села напротив: — Что будем делать? — спросила она. — Поедем к нему, надерем зад его ебанному хахалю и выпьем ещё вина. Я пошёл, ты со мной? — Полегче, милый, ты едва на ногах стоишь. — Разве ты не слышала? — надменно отчеканил я, — Я.Ему. Нужен. Никто другой не сможет, понимаешь? — И ты собираешься поехать на свадьбу вот так? — она скептически повела бровью и указала на мои пижамным штанишки, — я тебе помогу, конечно, но я бы на твоём месте переоделась. — Да плевать, кому я нужен, — я потянул ее к выходу, — собирайся, мы выезжаем. — У моего брата остался костюм с выпускного, примеришь? — Не, — я поморщился, призадумался, а потом выпалил — ладно, давай, я же должен выглядеть соответствующе. Переоделся в чёрный смокинг, штаны были коротковаты, пиджак чересчур широким, но я чувствовал себя самым ахуенным. — Отвал башки, — я провёл рукой по волосам, — Я бы сам себе дал, веришь? — Ты придурок, Тео, — рассмеялась она в ответ, — но выглядишь вполне сносно. Когда мы сели в машину, я почувствовал себя героем шпионских фильмов. Я чувствовал прилив бодрости и сил, вино ударило дробью винограда в голову. Я не знал, куда мы едем, но был уверен, что мы на правильном пути: кто ещё живет в белоснежном дворце, который, к тому же, был украшен цветами и шелковыми лентами. Свадебная арка располагалась на улице. Люди вокруг уже занимали свободные места возле, а мудак Джонни стоял у алтаря, взволнованно таращась в пол. Он что, переживает? Я усмехнулся и подошёл ближе, аккуратно перелез через забор, вывалился на траву и тут же встал на ноги. План был таков: забрать Джеймса и гнать к чертям. Но он все не появлялся, я непринужденно занял место на заднем ряду, притворившись дальним родственником. Кажется, они приняли меня за своего. По крайней мере, мне так показалось. Повсюду были развешаны цветочки: лилии и чайные розы.Платья дам расшиты жемчугом, над головой — паутина из лент и камней. Это было похоже на сказку, все сверкало и искрилось, пахло цветами и шампанским. А потом выпорхнул он. Я изумлённо разинул рот и привстал с места, провожая его взглядом. Сказочный принц. На его голове — цветочный венок, пиджак вышит бисером, золотом, камнями и сверкал так, будто я смотрел на сварку. Джеймс глядел в пол, губы дрожали, сжимал в руках букет полевых цветов. Как неживой, совсем мраморный. Мне захотелось прикоснуться к нему, окликнуть, но я не посмел. В его глазах — отрезвляющая тоска, меня пробрало до дрожи. От его красоты, от его боли. Джон кровожадно скалился, как акула, вовсе не смотрел на него, мельком проглядывал в толпу. Я будто видел его желания насквозь и мне становилось тошно. Джеймс подошёл к хищнику, тяжелая рука упала ему на талию, он вздрогнул. Я соскочила с места и, для пущего эффекта, звонко разбил бокал шампанского о дубовую скамью. Сотни зорких глаз устремились на меня, прожигая дыру. — Стойте, — крикнул я, — что за фальшивое представление? Джеймс широко распахнул глаза и заулыбался, выронив из рук хиленький букет. Джон разъярённо надул ноздри и расправил плечи. — Вы не видите, что он не хочет быть здесь, — я оглянул возмущенную толпу, — где ваши глаза? Родители обеих сторон привстали, повисло напряжённое молчание. — Джеймс, — мой голос дернулся, — я знаю, что выгляжу нелепо по сравнению с ним. И я пойму, если ты захочешь остаться. Я просто люблю тебя и не знаю, как жить без тебя, ведь я так запутался во всем этом, — я сделал шаг вперёд и поднял на него взгляд, — я так люблю тебя, черт, хочу, чтобы все знали. И я бы никогда не сделал тебе больно, не заставил тебя плакать. Я лишь хочу, чтобы ты был счастлив. И если ты действительно счастлив с ним, то я уйду, правда. Ты только ответь. Он посмотрел в сторону родителей, мать отрицательно замотала головой, схватив за руку отца. Джон стал бледнее молока и даже не смел посмотреть в сторону своих. Мой принц смахнул с головы венок, скинул с плеч пиджак и бросился ко мне, крепко схватив за руку. — Беги, беги, пока они не опомнились, — шепнул он мне на ухо, уводя в сторону. И мы рванули к выходу, Джон, страшно рыча, кинулся за нами