Милый безумец

Краски сгущались в одно мерзкое гниющее пятно. В планы входило пить до беспамятства и угореть в табачном дыму. Все кружилась в его голове немыслимым дьявольским хороводом, он почти сошёл с ума. А ведь когда-то мир был прекрасен. И он был прекрасен. Хотя нет, он всегда будет прекрасным, таким и останется в памяти Джона. Сейчас брюнет лишь желал сжать его шею до хруста позвонков, вырыть глубокую яму и сбросить бездыханное тело. Эту любовь не забыть, только хоронить и вспоминать раз в пару лет, ведь это уже давно мертвый номер. Годы, литры вина, километры поцелуев — все было напрасно. Даже послевкусие жалкое. Джон опустошил бутылку портвейна и с досадой бросил ее в стену. Он на дне. Занавес. Мокрый пиджак, рубашка, волосы — все было сырым насквозь, даже глаза на мокром месте. Чувствовать себя жалким он ненавидел больше всего. Йорген сидел напротив, напряжённо скрестив руки, выражение его лица было ледяным, каменным, таким, что в дрожь бросало. — Ты приперся сюда в час ночи, чтобы все разъебать? — едко подметил он, прожигая в нежданном госте дыру своим взглядом. — Ты знаешь, зачем я пришёл. Где она? В словах Джона было меньше колкости, скорее раздраженность, лёгкая агрессия вперемешку с портвейном и разбитым сердцем. — Она ушла, до завтра точно не вернётся. Эти двое тоже, можешь валить, мне открыть дверь? Йорген сосредоточенно смотрел ему в глаза, снисходительно, властно. Джона трясло от гнева, никто и никогда не смотрел на него так. — Слушай теперь ты, — Джон приподнялся с дивана, шатаясь, как тучная дама на тонких шпильках, — я никуда отсюда не уйду, пока она не вернётся, ясно? Йорген даже бровью не повёл: — До утра будешь сидеть? Может тебе возле двери постелить, в таком случае? — парировал он, не сдерживая улыбки. — Я бы не шутил так, на твоём-то месте, — улыбнулся в ответ Джон, победно скалясь, — делаешь всю грязную работу, охраняешь это старое прогнившем место, пока они отрываются без тебя. Я ведь прав, пёсик? Йорген дёрнулся, параноидально задергался глаз, внутри него будто слетело ПО. Сорвало башню, если быть точнее. Он молниеносно, машинально, бесконтрольно набросился на брюнета, схватил его за воротник рубашки и повалил на пол, грозно нависая сверху. Пьяный бедолага даже сообразить не успел, что произошло в этот момент. Щелчок — он прижат к полу. Ещё один — глаза напротив налиты кровью. — Я тебе не пёсик, — прорычал Йорген, чуть ли не капая на него слюной. Джон зажмурился и попытался сбросить с себя противника: — Ты псих, тебе бы лечиться, приятель, — отшучивался он, чувствуя ещё большее давление. — Заткнись. Он тряхнул его с новой силой, надавив на грудную клетку парня. Джон давился и кашлял, растерянно пробегая взглядом по гневному лицу напротив. — Ты просто урод с мерзким, разодранным лицом. Мне даже смотреть на тебя тошно, — злорадствовал Джон, чувствуя, как руки противника слабеют. Но он ошибался, это только распалило гнев Йоргена. — Думаешь, что хитрее меня? Ты жалок, а твои глаза только выдают тебя. — И что же они выдают? — хрипел Джон, упираясь ему в грудь ослабшими руками. Его голова кружилась от недостатка кислорода, мышцы размякли, мелко дрожа, он запрокинул голову назад, пытаясь хоть как-то вздохнуть. Холодило, потом снова бросало в жар. Глухой стон вырвался из саднящего горла. Тьма сгущалась перед его глазами — вот, что он видел. И улыбался, совсем как больной. — Отпусти, — молил он, не замечая собственной улыбки. — Тебе же нравится, врунишка. Ему действительно нравился этот нагловатый парень с диким животным взглядом. Его шрам, сильные руки, маниакальная, бешеная улыбка. Какого хрена? Все плыло как в пафосном слоумо: взмахи его ресниц, колебания зрачка. Джон тяжело, рвано шептал: — Я хочу разбить твоё лицо, твоё уродливое… Но не договорил. Не имел права голоса. Йорген накрыл его губы своими, кусая, так грубо, неумело, но чувственно и требовательно. Поцелуй — вызов, отчаяние, боль. Он затуманил разум, Джон подался вперёд, обхватив его затылок руками, вжимаясь всем телом в ненавистное чужое. Он боялся этого. Боялся этой игры, где нет победителей, только двое проигравших. Губы Йоргена — тонкие лезвия, шершавые, как наждачная бумага, обжигающие кровавыми следами. Он выжигал угрозы на его шее, шептал, что хочет убить. Он любил? Снова? Такого не могло случиться, он бы не допустил. Йорген отстранился, будто опомнившись, протягивая между ними тонкую, кровавую слюну. В голове белый шум. Брюнет лежал неподвижно, туманные глаза поблескивали во тьме. — Что это было? Поцелуй? — Джон облизнул вспухшие губы, — Или ты просто пытался меня сожрать? — Заткнись. Я никогда не был хорош в этом, — Йорген вытер кровь рукавом, — тебе вообще не понравилось? — Не-а, — Джон с издёвкой усмехнулся, качая бёдрами так, чтобы сбросить парня с себя, — хочу прополоскать рот. Хлоркой. — Правда? Я могу помочь, — Йорген приблизился к нему так, что его челка касалась чужого лба, — у тебя нихуя не получается врать, я же слышу, как колотится твое сердечко и как ты сглатываешь слюну, когда я так близко.  — Не смей так говорить со мной, — Джон обхватил руками бёдра парня, холодная цепь Йоргена холодила его шею, — ты гадкий, испорченный, обиженный, такой одинокий мальчишка. Хочешь моей любви, зачем она тебе? Хочешь узнать, какая на вкус агония? Я покажу. — Ты не пугаешь меня, Джон, я хочу узнать тебя ближе. Йорген опустился ниже, целуя его шею, сжимая зубами кожу, опаляя пламенным дыханием. Джон беззвучно молился, чтобы это был сон, очередная горячка. Он ждал, когда можно будет проснуться, встать с постели, умыться, взглянуть на себя в зеркало со словами: «Боже, что за бред мне снился». Заметить в постели такого родного его. Белокурого, улыбчивого, наивного. Увидеть его улыбку, принести кофе в постель, улыбнуться в ответ. Забросить все дела, уехать, сделать его счастливым. Нет, он уже не мог ничего сделать, лишь принимать чужие ласки, пить, лежать на холодном полу, ощущать грубые руки на своей шее. Руки, спускающие все ниже, блуждающие по телу змеями, юркими, искушающими. Твёрдая рука скользнула меж бёдер, расстегивая ширинку. Наслаждение, боль вырывались глухими стонами изо рта, Джон вцепился в него руками, вдыхая и выдыхая все чаще, ритмичней. Объятия становилась жарче, приятнее, ближе. Он стал забываться, бредить, перед глазами мелькали лучи солнца, вихрь светлых волос, мелодия, которую Джеймс играл на фортепиано, как он разбрасывал по комнате ноты, кричал, смеялся, как любил. Джон открыл глаза и в ужасе, как обожженный, обманутый, оттолкнул парня от себя и попятился назад. — Ты серьёзно, блять? Что не так? Йорген сидел перед ним на коленях, затем опустился на пол. Он смотрел на него совсем нечеловечески взглядом: звериным, сверкающим, глубоко обиженным. Он застегнул рубашку на последнюю пуговицу, поправил темные джинсы, безжалостно сжимающие его тазовые кости. — Что? Скажи, я сделаю, как тебе понравится, хочешь? — голос Йоргена дрогнул. — Нет, я не могу, — Джон судорожно мотал головой, припирая стену руками, — не могу забыть его, никак. Я-я думал, что смогу, но у меня не выходит. — Нельзя вечно жить прошлым, отпусти его — всклоченные темные волосы Йоргена закрывали его растерянное лицо, — ответь, сколько раз он говорил, что не любит тебя? — Какое тебе дело до него?! — сорвался брюнет, тяжело поднимаясь на ноги, — ты не сможешь его заменить, дать мне то, чего я хочу. Ты не умеешь любить, как он любил. Тебе не понять. — Как ты можешь, — Йорген едва сдерживал себя. — Такие, как ты, не могут любить. Тобой движет похоть, желание, но не любовь. Йорген поднялся, стряхивая пыль с одежды, замахнулся и дал ему твёрдую пощёчину. — Ты прав, я обошёлся грубо, даже в случае с тобой. — Тебе лучше переночевать в машине, — прошипел Йорген, едва сдерживая слезы, — жаль, что я не смогу увидеть, как ты убиваешься, пока он трахается с другим. Ты не заслуживаешь любви.