Симбиоз

Всё в этом чёртовом мире завязано на пламени. Есть — ты более чем пригоден; способен его развить — молодец, развивай и приноси пользу; а вот если нет… ну, не судьба, чувак, покойся с миром. Реборн пренебрежительно фыркнул и чуть приподнял поля шляпы дулом пистолета, разглядывая непомерно серьёзного мальчика лет десяти у себя в ногах. Аккуратно присаживается на корточки, откидывая тёмную чёлку с детского лба, открывая глаза. Прежде всего вниманием завладело его не совсем — совершено не — итальянское лицо, затем — его выражение. И уж потом, когда Реборн вдоволь нагляделся на пронзительный тёмный взгляд умных глаз, дело дошло до всего пацанёнка в целом. Голодранец с разодранными коленками, разбитой губой и грязью на щеке. Реборн навскидку пробует оттереть её, ребёнок не сопротивляется, озлобленно глядя исподлобья, обездвиженный, связанный по рукам и ногам во избежание. Мужчина пофыркал, растёр чёрный мазок по кончикам пальцев и понял, что это не грязь — сажа. — И что ты тут делаешь, а? — звучит с издёвкой, которую Реборн и не пытается глушить. Сейчас он хозяин положения, царь и бог в одном лице. У него пистолет, в конце концов, и жизнь этого мальца в придачу. Разве не так? Труп охранника заливает кровью и вышебленными мозгами бетон, до них эта жижа доберётся вряд ли, но находиться здесь не доставляет удовольствия. Малец спокоен настолько, что зубы сводит. Реборну интересно. Мальчишка молчит, лицо его ровное, безэмоциональное. Бледноватое, но это можно списать на шок, скулы островаты, но это тоже можно списать, правда в этот раз — на плен. Его вряд ли баловали омарами и черепаховым супом. Право, какая глупость. Пистолет плавненько ложится дулом мальцу на лоб. Тот не дрогнул, чуть прищурился и так проникновенно заглянул в глаза, словно душу хотел вывернуть наизнанку. Будь Реборн помоложе и поглупее, возможно, купился бы. Впрочем, выворачивать душу наизнанку таким невинно-озлобленным взглядом у мальца получалось более чем. — Чей ты? Шутки в сторону. Малец продолжает молчать, Реборн показательно взводит курок. Щелчок не отрезвляет, не заставляет мальца даже моргнуть. Тот как валялся у Реборна в ногах, так и продолжал это делать, одними глазами и дыханием выдавая свою жизнеспособность, а то Реборн бы грешным делом подумал — сдох. Нет, моргал изредка, дышал через раз и не шевелился, даже чтобы поёрзать. Титаническое спокойствие, отдающее сорванной резьбой или аутизмом. — Ладно, ладно-ладно, не шпрехаешь, значит. Английский, китайский, немецкий? Хотя, — Реборн критично осмотрел запачканное бледное лицо, будто выточенное из гипса — такое же серовато-беловатое и недвижимое, с ярким пятном набухшей кровью ссадины. — Корейский? Японский? Малец чуть дёрнул бровями и, казалось, даже оживился, взгляд его посветлел. Реборн усмехнулся. В точку. Япошка, значит. Ну-ну. И пусть он вполне сносно кумекал на этой тарабарщине, вряд ли бы смог донести до пацана хоть что-нибудь, уж очень он казался не от мира сего. Он ведь в шоке, малец этот, правда? — Окей, чудовище, — Реборн прозволяет себе упереться коленом в пол и снова приподнимает поля шляпы всё тем же жестом, словно совершенно не беспокоится о взведённом курке и лежащем на спусковом крючке пальце. Подаётся вперёд, нависая над мальчиком, которому в глаза бьёт невыносимо-жёлтый свет лампы. — Кто ты и откуда? — он перешёл на японский с небольшим акцентом. Впрочем, есть ли дело мальцу до произношения, когда он, возможно, впервые слышит родной язык? Вот и Реборн считал — никакого. Мальчишка моргнул, поджал губы почти незаметно, те только чуть дрогнули, и поглядел на него сквозь ресницы, словно раздумывал, стоит ли говорить. Молчал он не больше минуты, Реборн в это время разглядывал его внимательнее. Худой и бледный, мелкий как для нормального ребёнка, вряд ли выглядит на свой возраст, хотя кто этих узкоглазых знает. Они вечно кажутся моложе реального возраста, пока резко не становятся стариками. — Тсунаёши. Голос у мальчишки тихий и ровный, не дрожит, не содержит плаксивых или болезненных ноток. Какой-то он — Реборн приподнимает брови — бесчувственный. Ну, всякое случается. Хотя, припоминает мужчина, в его возрасте он был той ещё торпедой с шилом в заднице и не особо распылялся на чесание языками — сразу шёл бить морды. Спокойным он был лишь во сне, и то не доказано. — Тсуна, значит, — хмыкнул Реборн и дёрнул мальца за цепь на груди, наблюдая за стиснувшими худую шею звеньями с отголосками злорадства; ладонь обожгло холодом и кольнуло мимолётной болью, сошедшей, стоило покрепче сжать пальцы. Малец дёрнулся следом безмолвной тряпичной куклой, не выказал ни недовольства, ни радости — какая, к чёрту, радость-то? — только настороженно прищурился весьма ощутимо. Глаза его, прежде тёмные и широко распахнутые, стали щёлками, сквозь ресницы искрами вспыхивало и гасло едкое рыжее пламя. Реборн заинтересованно склонил голову к плечу, едва-едва, но чувствовал, как внутри что-то взрывается. Возможно, совесть, точнее, её остатки. А может быть, очередная гениальная идея. — Хо-о-о? Всё в этом чёртовом мире завязано на пламени. Есть — ты более чем пригоден; способен его развить — молодец, развивай и приноси пользу; а вот если нет… ну, не судьба, чувак, покойся с миром. В мальце пламя успешно подавляли эти чёртовы цепи, звенья которых жгли кожу, но не оставляли следов. Реборн не стал срывать их, Святой Марии ради, это было бы верхом глупости. Если даже цепи не держат Небо, то что удержит, если ограничители совсем убрать? На пламени завязано всё — взаимоотношения, сила, контроль. Многое из всех известных манипуляций становится доступным (или значительно упрощённым), если закрепляются связи. С небом, с другими атрибутами — неважно. Наиболее крепкие связи, конечно же, с Небесами. Доверять Реборн никому не собирался, терпеть над собой кого-то — не стал бы ни в жизнь. Он оскалился, вздёргивая пацана на ноги. Тот пошатнулся, поджал губы, но не зашипел, хотя холодные звенья сдавили кожу, защемили её и обвились тяжёлыми змеями более ощутимо, чем когда он полулежал. Словно весили они много больше, чем должны. — Слушай сюда, малец, — Реборн притянул мальца к себе вплотную, дулом пистолета надавливая на нижнюю челюсть, заставляя задрать голову до ломоты в шее. Искры в глазах Тсунаёши обратились ровной янтарной гладью, взгляд его был тяжёлым, пронизывающим насквозь. Реборну уже это нравилось, как отзывалось жаркое пламя на его попытку взять над ним контроль. — У меня есть предложение, от которого невозможно отказаться. По рукам? — по губам расползлась едкая усмешка, в глазах кислотно-жёлтым огнём вспыхнул азарт. Связь, тонкая, но прочная, дёрнула что-то в груди. Мальчишка, словно прочитав его мысли, дёрнул уголком губ, сложившихся в короткую ухмылку. Лицо его в этот момент сделалось взрослым, похожим на то, что Реборн видит в зеркале. Он и правда был старше, чем выглядел. — Вот и договорились, — довольно промурлыкал Реборн, завязывая связь с чётким разграничением ведущий-ведомый. — Отныне ты принадлежишь мне.