Симбиоз

Под подошвами хрустят стёкла и крошево, выбитое пулями и чужими головами из стен. Каждый шаг оставляет за собой чёткий кровавый отпечаток и слабое эхо. Глухая тишина и отчётливый стук каблуков начищенных до блеска туфель. Тёмные, покрытые лаком, буквально сверкающие в свете чудом уцелевших ламп. Отчего-то багрово-бурые, словно выкрашенные кровью. Перешагнуть очередное тело, даже не обратив на него внимания; будто в дешёвом ужастике, провести по шершавой стене ладонью, размазывая остатки мозгов и кровь. Мазнуть взглядом по отброшенному к стене автомату, приваленному обломками и телом. Юноша дёргает головой, встряхивается и улыбается краешками рта. Перебирает грубую цепочку на запястье, каждое матово-чёрное звено пропускает сквозь пальцы, любовно оглаживает, растирая по металлу чужую кровь. Оправляет манжеты рубашки, пропитавшиеся красным, резко контрастирующим с их прежней белоснежностью, оставляя на ткани отпечатки собственных пальцев. Все движения плавные, скупые, выверенные до милиметра. Отточенные и выдрессированные в течение долгого времени, не поддающиеся внутренним волнениям и животному бешенству, кипящему в венах. Тсунаёши с напускным безразличием оглядывает коридор и взглядом прослеживает тянущиеся в лестничный пролёт кровавые потёки. Поджимает губы в недовольстве, чуть щурит глаза и прячет ладони в карманы брюк, двигаясь в направлении лестниц. Тишина глухая, она тревожима лишь эхом его шагов и звуком разбивающихся о бетон кровавых капель. Это действительно похоже на сцену из какого-нибудь хоррора, Тсуна на это только холодно улыбается самыми уголками губ. Это было бы забавно, не будь Реборн столь расточительным. Его он застаёт на третьем уровне. Мужчина сидит во главе кабинета, неспешно перебирает какие-то бумаги и потягивает коньяк из стакана. Весь из себя такой пафосный, независимый, по-домашнему расслабленный, несмотря на мычащего где-то под столом заложника. Тсуна на миг закусывает верхнюю губу, словно давит веселье, и улыбается, тонко и остро, чуть склоняет голову к плечу — молчит и смотрит пронзительно и так же остро. Обвиняет, и Реборну это прекрасно известно. — Ну чего тебе? — недовольно тянет киллер, глядя на него поверх бумаг. Чуть морщится, отставляет стакан в сторону, проводя языком по клыку, невзначай облизывая губу. Нарочито плавно, с претензией на кошачью грацию и ленность опасного сытого зверя. Усмехается, чуть щуря в довольстве собой глаза. Показательно в высшей мере. Тсунаёши дёргает подбородком и уголками губ, порождающих брезгливую усмешку. — Ты перестарался, — звучит ровно, но Реборн точно знает — Тсуна не доволен таким раскладом. Он не любит лишнюю кровь и жестокость, хоть сам зачастую не ведает берегов. Это казалось бы странным, не руководствуйся Тсунаёши какими-то неведомыми принципами. Тормоза есть даже у него, хотя Реборн частенько задумывался об обратном, это его беспокоило в какой-то незначительной мере. Жестокость на грани с благородством, чем Реборн, по чести сказать, никогда не славился. Юноша размазывает кровь в пальцах, оправляет некогда белоснежные манжеты полночно-чёрной рубашки и смотрит с осуждением в холодных тёмных глазах. Он стряхивает с пальцев кровь, Реборн прослеживает за этим небрежным жестом с особой внимательностью. Усмехается, откидывает бесполезные бумаги, будто бы не ради них они сюда тащились через две страны и похеренный отпуск. — Это бизнес, малыш, — самодовольно тянет Реборн, откидываясь на спинку кресла. Словно это должно было всё объяснить, словно по умолчанию объясняло. На Тсунаёши выверенные тактики как одна выдавали сбой. Из угла нечленораздельно скулит заложник, забившийся туда во время их препирательств. С заломленными и вывернутыми в плечевых суставах руками, выбитой челюстью и простреленным коленом, конвульсивно дёргающимся при каждой попытке отползти подальше. Тсуна словно и не обращает на него внимания, мазнув безразличным взглядом ставших огненно-рыжими от раздражения глаз. Долго смотрит Реборну в лицо, замерев натянутой струной. Долго и пристально, мужчина не поддаётся, самодовольно скалясь в ответ. Мальчишка всё же ничего не говорит, широким шагом подходит к заложнику, сучащему ногами и глядящему на него с суеверным ужасом. На бледное лицо, брызги крови на лбу, щеках и в уголке рта. Они словно диковинные родинки, рассыпанные по коже бурыми кляксами. Тсунаёши присаживается перед ним на корточки, одёргивает окровавленные манжеты, обнажая худые запястья, обвитые в два раза матово-угольными звеньями. Кладёт ладонь заскулившему мужчине на лицо, будто пытается обхватить и удержать на месте, снять прилипшую намертво маску. — Будет больно, — холодная улыбка на пару коротких мгновений трогает его губы, на ладони вспыхивает жаркое пламя, разъедающее чужую кожу в доли секунды. Жаркое и неистовое, разрушительное настолько, что волоски по всему телу дыбом встают от одних только его отголосков. По ушам бьёт глухой каркающий крик, сорвавшийся с обрывом связок или дыхания, застывшего в выгоревших лёгких. Тсунаёши расслаблен, Реборн лишь морщится, показательно прочищая ухо. — Это было жестоко, Тсу-кун, — недовольно замечает мужчина, тут же дерзко усмехаясь, глядя на застывшую струной спину. Жилистую, поджарую, скрытую чёрной тканью, хоть лопатки отчётливо видны, несмотря на явный недостаток света. Тсуна холодно усмехается, поднимается на ноги. Не оборачиваясь, бросает: — Это бизнес, малыш. Один — один. — Мы задержались, — подмечает Тсунаёши, оглядывая кабинет. Откидывает чёлку с глаз изящным движением головы. Весь из себя хищник, притаившаяся кобра, соблазнительно изгибающаяся под дудку по собственной прихоти. — Всё взял? — он сосредоточен на чём угодно, кроме Реборна. Недовольно цокает, замечая обуглившиеся края манжет и шевелит пальцами с запёкшейся на них кровью. Впрочем, молчит и просто поправляет рукава, пряча чёрные браслеты под рубашкой. Снова глядит в сторону мужчины — скорее, на стол, чем на него, — и сбивает резким прицельным выстрелом пламени початую бутылку со стола, разбивая её на мелкое крошево. — Уходим, — холодно роняет он, направляясь к выходу. Не оборачивается, горделивая мразь. Его шаги мягки, в то же время тверды и отчётливы. Только потому, что сейчас Тсуна показывает, насколько раздосадован и разозлён. И только лишь. Бесшумные тени плетутся за его спиной змеиными телами, расползаются тьмой под ногами, залегают под глазами от длинной чёлки, скрывая усталость от внутреннего давления и постоянного жара, не способного вырваться наружу и снизить градус. Реборн усмехается, поднимаясь из-за стола. Опирается на столешницу костяшками, опрокидывает в себя остатки коньяка в стакане, переводит дыхание, жадно разглядывая поджарую спину и крепкие бёдра в плотно прилегающих к коже брюках. Это всего лишь симбиоз. Взаимовыгодное сотрудничество на не совсем взаимовыгодных условиях. Как жаль, что мальчишку нельзя оттрахать прямо сейчас, ему ещё нет восемнадцати. Впрочем, Реборна это волнует мало — возраст согласия давно уже пройденный этап. Он облизывается, захватывает стопку бумаг и спешит следом, роняя за спину зажжённую зажигалку. За плечами занимается голодное пламя, высвечивая медь в тёмных волосах мальчишки и родинки по линии роста волос на загривке. Изящная шея с видимыми жилами, вздёрнутая голова в полуобороте, острый подбородок и острая же улыбка на пухлых губах. Бесконечно искренняя, бесконечно холодная. Мальчишка, взращенный его руками и стараниями в условиях жёсткого симбиоза. Ты мне — я тебе. Всё честно, как и должно быть у зависимых и господ.