Симбиоз

За всё приходится платить своё: за правду, за ложь. За самообман — втрое дороже. Тсунаёши изворотлив и искусен настолько, что обставить самовлюблённого киллера ему не составит труда — всего пальчиком поманить и рассечь кожу улыбкой. Он ослеплён, этот мужчина, этот поразительный в своей мощи и силе воли Реборн. Терпеть разъедающую изнутри магму в своих венах на протяжении уже десяти с лишним лет. Не каждый такое вытерпит. О себе Тсунаёши — усмехаясь — скромно молчит и предпочитает не вспоминать. Что он, приспособившийся к кипятку вместо крови? Другое дело этот упрямый эгоистичный мазохист, ослеплённый настолько, что не замечает вовсе, как падает к его ногам послушной адской гончей, вверяя ему всего себя без лишней мысли. Доверяется, позволяет себе закрывать глаза и поворачиваться спиной, подставлять шею под тонкие сильные пальцы. Будто и не боится, что пальцами этими легко можно пережать кровоток или к хренам раскрошить позвонки. Глупый-глупый Реборн, идущий на поводу своего тела и незамутнённого желания хоть на пару мгновений поддаться, подчиниться хотя бы раз. Цепь коротка в обе стороны, сидит на ней отнюдь не Тсунаёши, дёргающий за матовые звенья себе в угоду. Реборн — адреналиновый маньяк, самовлюблённый и ослеплённый своей вседозволенностью дурак, подсевший на самообман. Тсунаёши для него всего лишь шкатулочка с ценным содержимым. Ценная настолько, что цены не имеет как таковой. Реборн ставит его во главе угла, кусает и разбивает, лелеет осколки и собирает воедино с глубоким сожалением и искренним страданием, будто разбили его самого. Не замечает, как становится зависим от этого. Зависим до ломоты и вскипающего жара, стоит только оголить ключицы и шейные позвонки. Тсуна играет не с огнём — с раскалёнными углями. Ему не страшно, он просто греет о них ладони, оставляя ожоги Реборну. Ведь у них симбиоз: ты мне — я тебе. Ты мне цепь, я тебе ошейник. Тсуна считает это справедливым. Взаимовыгодное сотрудничество, все дела. Он ухмыляется, ловя Реборна на болезненно-ревнивом взгляде. Весь такой злой и всесильный, не находящий этих сил, чтобы самому себе признаться. Такой покорный и предсказуемый. Сам не знающий, насколько болезненным является его взгляд. Реборн любит нежно, боясь повредить. Тсуна играет с ним в поддавки, иногда занимая ведущую роль. Изгибается, ловит стоны на чужих губах и едко улыбается, позволяя чувствовать это разгорячённой кожей. Разминает напряжённые мышцы плеч, дрожащими пальцами цепляется за спину, оставляя на ней белые полосы в бессильных порывах собственного тела. Ты мне — я тебе. Ты всего себя — я всего лишь всё. Реборн готов на многое лишь бы доказать, что ещё ведёт, потому отдаёт самое ценное, что у него есть, позволяет ошейнику затянуться настолько, чтобы дышать, но не вырваться. Тсунаёши играет в поддавки, несильно дёргает за поводок, отпускает и снова дёргает, позволяет глотнуть воздуха и сцеловывает очередной несдержанный стон, ведь у них симбиоз, зависимость друг от друга на взаимовыгодных условиях. Реборну — иллюзия власти, Тсунаёши — иллюзия неограниченности. Самообман стоит втрое дороже, Тсунаёши понимает, но не может остановиться. — Скажи, — тянет он, взбалтывая вино в бокале, ярко-бордовое, насыщенное дубовыми нотками и терпкостью, пьянеет от одного запаха. — Когда это кончится — ну, знаешь, случается разное, — так когда это кончится, что будет? — и смотрит поверх кромки бокала на задумчивого Реборна. Он нечасто заводит разговоры, оттого глаза мужчины тут же начинают сиять довольством. Мальчишка, сколь умным и проницательным ни был, многого не знал. Реборн делал своё чётко и чисто, невзирая на ослеплённость собственной гордыней. Тсунаёши видит его насквозь — когда-нибудь это тебя погубит, милый. — Ты уверен, что это закончится? — Реборн откидывается на спинку кресла, прикрывает глаза. Он расслаблен настолько, насколько был напряжён в их первую встречу. Диаметрально противоположные образы сильно контрастируют друг с другом, словно чёрное и белое. Вот забава-то, Реборн ненавидит белый цвет. Тсуна касается губами вина, усмехается в бокал и облизывает губы, так и не сделав глотка: — У всего есть конец. И запас прочности. Даже у твоей гордости, глупый Реборн. Киллер ведёт плечом и откидывает голову в сторону в самодовольном жесте, открыто усмехается и оттягивает узел галстука. Вино уже вскружило ему голову. Тсуна слабо улыбается, опуская ресницы. Или вскружил он сам. Что же, не привыкать. Реборн тянется к нему, как чахлая веточка к солнцу. Это не столько забавно, сколько страшно. Для самого Реборна, разумеется, Тсунаёши на него глубоко плевать. Но беспокойство от этого факта свербит в носу сигаретным дымом, который он терпеть не может, но терпит и продолжает это делать, пока рядом Реборн. Табачный дым намертво въелся в угольно-чёрные волосы, в загорелую кожу и чувственные губы. Реборн пахнет раскалённым асфальтом и вином, его ладони горячие, не чета его собственным, вечно замёрзшим и вечно холодным. Цепи не жгут, не оставляют следов — Тсунаёши привык, приспособился, даже к распирающему чувству наполненности, к рвущемуся наружу пламени, не находящему выхода. Человек способен приспособиться ко всему. Ко всему, кроме болезненных приступов ломки, выворачивающей наизнанку и крошащей в фарш. Бокалы в сторону, початую бутылку впопыхах не заметить и разбить, не заметить и красного пятна на ковре — не имеет значения, меркнет от чувственных нежных поцелуев, от которых пальцы на ногах поджимаются сами собой. Это почти болезненно, таков контраст с тем, что было раньше и есть сейчас. Они оба сошли с ума. Цепь короткая, заболел один — заразился другой. Глупый Реборн, решительный и не колеблющийся даже в том, чтобы доверчиво уснуть на его груди. Всё так же пахнет раскалённым асфальтом и вином, табаком и порохом. Тсунаёши давит в себе желание его обнять, в отчаянии сжимает в пальцах простыни и вытягивает шею, напрягает жилы, лишь бы выдавить из горла надоедливый тугой ком. Кажется, зависимость перешла в ломку. Одна мысль о причинении этому человеку боли равносильна пущенной в колено пуле. Не смертельно, но так же болезненно, как если бы глотать лезвия. Тсунаёши кажется, что лезвиями он нажрался за все свои годы жизни в более чем достаточной мере. На глазах вскипают злые слёзы, по щекам скатываются капли крови из прокушенной в очередной раз губы. А руки безвольно ложатся на чужие плечи. Он утыкается замёрзшим носом в тёплые волосы, губами касается уха, затем челюсти, целует с аккуратностью, боясь разбудить. Реборн горячий, раскалённый уголёк, о который можно погреться. В конце концов, у них симбиоз: ты мне — я тебе. Свободу в обмен на зависимость. Это нечестно, но кто говорил о честности? Взаимовыгодное сотрудничество на не совсем взаимовыгодных условиях. Только сейчас Тсуна находит объяснения их взаимоотношениям, не симбиоз — обоюдный паразитизм с полного попустительства и согласия. Он ухмыляется, сжимает Реборна в объятиях и с удивлением чувствует, как цепи впитываются, въедаются и остаются матово-чёрными отпечатками, словно выгоревшими на коже. Паразитизм с полного попустительства и согласия.