Симбиоз

Это сотрудничество, всего лишь взаимовыгодное сотрудничество на не совсем взаимовыгодных условиях. Симбиоз, где оба используют друг друга во благо. Чьего? Всё в этом чёртовом мире завязано на пламени. Есть — ты более чем пригоден; способен его развить — молодец, развивай и приноси пользу; а вот если нет… ну, не судьба, чувак, покойся с миром. Пламя во главе угла, связи, налаженные вовремя и с нужными людьми, способны возвысить и потопить. Реборн кусает чужие губы, сминает худые бока, дёргает рубашку, заправленную в брюки, так сильно, что ткань трещит, но не поддаётся. Слушает удары пульса в висках и собственное сбитое от возбуждения дыхание, пытается расправиться с ремнём на брюках, раздосадованно рычит. Тсуна холодно усмехается, мягко перехватывает инициативу вместе с чужими руками — Реборн легко поддаётся, позволяя себе закрыть глаза и перевести дух. Мальчишка — ему уже девятнадцать, хотя выглядит он слишком подростком — игриво прикусывает его за подбородок, носом проводит до кадыка, растирая пальцами цепенеющие мышцы на чужих плечах и груди. Всё так же молчит, слизывает выступившую на губах кровь и изгибается, как голодная блядь. Томно опускает ресницы и улыбается. Об улыбку эту порезаться, кажется, легче, чем об заточенное лезвие. Для баланса атрибуту нужна связь с Небом. Для узды Небу нужны атрибуты. Всё в пределах разумного, ты мне — я тебе. Реборн слишком алчен и жаден, чтобы делиться. Тсунаёши напорист и изворотлив в достаточной мере, чтобы брать, не спрашивая. Он хитёр, этот мальчишка. Настоящий аспид, прячущий ядовитые клыки за тонкой улыбкой и едва-едва раздвоенным языком. Аномалия, не иначе. Реборн изворачивается, жадно целует, запрокидывая чужую голову до ломоты в шее, ощутимо тянет за волосы, крепко сжимая их в кулаке. Так, чтобы сопротивление обратилось против мальчишки. С чувством отмщения прикусывает этот чуть раздвоенный язык, глушит губами сорвавшийся стон, чувствуя привкус крови во рту. Он ловит мальчишку за локти, резко тянет за цепи на запястьях в стороны, заставляя распластаться на столе под его напором. Звенья грохочут об дерево в аккомпанимент грубому столкновнению спины и всё той же столешницы. Тсунаёши послушно опрокидывается, сучит пятками, пытаясь обрести равновесие и не съехать — Реборн просто подхватывает его под бёдра, до синяков впиваясь пальцами в кожу. Тсуна сводит пятки на чужой пояснице, давит на неё, понукая Реборна к более тесному контакту, откидывает голову и смотрит из-под опущенных ресниц. Выглядит развратно и жарко — призыв, провокация, кровью расползающиеся по его искусанным губам… что сил сдерживаться не остаётся. Самоконтроль летит к чертям. Реборн любит жёстко, Тсуна ему подыгрывает. Выгибается до хруста в позвонках, едва не ломает пальцы, стискивая края столешницы. Ноги сводит судорогой, затылок бьётся о край стола, а дыхание раненой птицей замирает в груди. Реборн протяжно выдыхает, не в силах сдержаться глухо стонет, едва не роняя голову на чужую грудь. Та резко вздымается и так же резко опускается, ходит ходуном в рваном темпе между тихими стонами и хриплыми вскриками. Реборн не спешит заканчивать, разглядывает с удовольствием и жадностью дёргающийся кадык, запрокинутую голову и дрожащие руки, напряжённые так, что каждую вздувшуюся вену проследить можно под бледной кожей. Симбиоз: ты мне — я тебе. Он тянет Небо, вытягивает капля за каплей из напряжённого в ожидании истомы тела, жёстко контролирует каждый выброс, подавляя с помощью цепей и собственного пламени. Тсуна не сопротивляется, раскрывается так, что суставы грозятся сломаться под давлением, и отдаёт, казалось, всего себя. Душит, рубит на корню порыв захныкать от невозможности освободиться. Цепь не даёт пламени вырываться, только в строго ограниченных рамках, очерченных не им — Тсунаёши варится в собственном огне, которому не позволено выплеснуться наружу. Сгорает в раскалённом добела металле, в ощущении скорой разрядки, которая всё не наступает. В предвкушении, в ожидании, в томительном и губительном одновременно, медленно консервируется, выживая из ума. Реборн слишком алчен и жаден, чтобы делиться даже этим. Слишком самоуверен, зависим от этого, от самообмана, свято полагая, что по-другому и быть не может. Неправильный симбиоз: господин — игрушка. Потому срывается, лишний раз убеждаясь и углубляясь в своих мыслях. Снова и снова болезненно кусает губы и язык, пускает кровь, оставляет синяки и заставляет кости трещать — ему позволяют. Он счастлив до поросячьего визга, словно перед ним раскрыты все двери. Он — Лучший, он — Единственный в своём роде, кто стал во главе Неба. Глаза Тсунаёши горят рыжим заревом и жаром самой Преисподней, опаляющим артерии и вены, заставляющим кровь бурлить и пениться. Реборн закусывает собственные губы и шипит, почти скулит от пламени, во сто крат жарче его собственного. Жидкая магма, разогретая до кипения в закупоренной кастрюле. И сейчас это всё находится в нём. Взаимовыгодное сотрудничество на не совсем взаимовыгодных условиях. Ты мне всё — я тебе ничего. Столь малая плата за открытие всех, абсолютно всех дверей. Тсунаёши усмехается, вытягивается, расслабляя дрожащие от несошедшего напряжения бёдра. Опускает ноги, самыми кончиками пальцев касаясь холодного пола, чуть жмурится от контраста внутреннего жара и внешнего льда. Протяжно выдыхает, разглядывая любовника — любовника? — над собой. Ему интересно, как должен выглядеть довольный своими свершениями человек. Потому что Реборн на такового не тянет как-то. Он загнанно дышит, упирается устало в столешницу, закрыв глаза. Не выдерживает, ложится на локти и опускает лоб на его бледную грудь, покрытую пятнами ожогов и засосов. Криво ухмыляется, тихо смеётся словно про себя, снова сжимая худые поджарые бока. Вжимается всем телом в мальчишку, поджавшего пальцы на ногах с последним толчком, пережидая скручивающий спазм в груди с каким-то отчаянием. Словно ставит лишнюю точку, смазавшуюся из-за мерзкого ощущения в уродливую кляксу в конце его очередного победного слова. Болезненно ноет там, внутри, дерёт, словно надоедливый сухой кашель глотку, рвётся наружу с кровавым привкусом и жжением в пересохшем горле. Выкручивает кости, рвёт жилы и мышцы. Ломает изнутри, оставляя в целости и вдребезги одновременно. Контрасты, контрасты, двоякая интерпретация смешавшихся в единое ощущений. Тсуна заходится злорадным грудным смехом, сгрызает засохшую кровавую корку с губ и позволяет себя истязать за подобную вольность, за все вольности. В пределах разумного, конечно. Например, оттягивать пламя по насильно установленной связи. И тянет чужое в обход его хозяина. Взаимовыгодный союз на не совсем взаимовыгодных условиях. Кто сказал, что страдать должен именно он? Зависимый здесь только Реборн, подсевший на самообман, как на героин. Или на его пламя. Эгоистичный мазохист. — Это бизнес, малыш, — устало говорит он. Будто оправдывается, будто пытается неуклюже извиниться, не усугубив ситуацию ещё больше. Тсуна хмыкает, голова киллера дёргается на его груди. Реборн выглядит несчастным и пустым, хотя его распирает от пламени. Наверное, его даже жаль. Или нет. Тсунаёши вздыхает, кладёт ладонь на его затылок аккуратно и нежно, чуть поглаживает, борется с желанием сжать в пальцах уязвимую шею доверчиво льнущего к нему мужчины. Потому устало роняет, безразлично глядя в потолок: — Я знаю. На цепь посажен один, а конец у второго. Но цепь коротка в обе стороны. Симбиоз выходит на новый уровень, точь-в-точь Стокгольмский синдром в обратную сторону. Ты мне всё — я тебе себя.