Буриме

01. Верх 30 сентября Ровно в час дня в здание Галереи искусства стран Европы и Америки XIX–XX веков, что в Москве, на Волхонке, вошла женщина. Миновав рамку металлоискателя, она сразу же направилась к кассам. Никто не обратил на посетительницу внимания — уже вот лет пять, а может, и все семь, каждую неделю, по средам, она покупала билет, поднималась на второй этаж, проходила в зал номер шестнадцать, садилась на пуфик и ровно полчаса смотрела на картину Ван Гога «Красные виноградники в Арле», после чего уходила. Сперва на задворках служебных помещений о ней шептались смотрительницы залов, даже придумали намертво прилепившееся прозвище — Вдова — за неизменное черное платье, черные же волосы, стянутые в пучок, и безучастное выражение лица. Много спорили о её возрасте: некоторые утверждали, что Вдова уже давно перешагнула рубеж шестидесяти, другие же настаивали — ей не больше сорока. В итоге спор рассудил охранник, заявив, что все зависит от освещения. Странно, но такое объяснение всех удовлетворило. С годами Вдова стала частью интерьера, и, когда она сегодня подошла к кассе, кассирша улыбнулась ей и приготовилась разменивать привычную тысячу. Но тут что-то пошло не так. Вдова резко наклонилась и, едва шевеля губами, пробормотала быстро и сбивчиво: — Сейчас следом за мной зайдет мужчина. Пожалуйста, задержите его. Мне нужна всего лишь пара минут форы.

***

25 сентября Владимир вошел в душную комнату и аккуратно прикрыл за собой дверь. Мастер, как обычно, сидел, сильно ссутулившись, над неподъемным талмудом. Его иссохшие руки сегодня дрожали особенно сильно. Он скоро умрет, а значит, умрет и Владимир. Впрочем, последнее Владимира беспокоило мало, большие переживания вызывали мысли о том, что будет после… Он тихо кашлянул, обозначая свое присутствие. — А, да-да, — Мастер обернулся, и, когда замолк на секунду, нижняя челюсть затряслась даже сильнее рук. — У меня для тебя задание. Ты пойдешь к Липшецу и сделаешь заказ на кое-кого, — гадкий смешок заменил собой точку. Владимир тяжело выдохнул и поднял глаза к потолку. На побелке цветами выступали следы прошлогодних протечек. Желтоватые, ломкие, как старая бумага на сгибе, обои отходили от стен. Спрашивать, кого именно заказывать, не стоило — Владимир прекрасно все понял. — Никак не успокоитесь, — он взял паузу, раздумывая, продолжать ли или пощадить чужие чувства. Не пощадить. — Скоро умрете и вместо того, чтобы подводить итоги, вы… — Заткнись! — крик вышел надломленным и потому слышался скорее жалким, чем устрашающим. — Эта мразь сломала мне жизнь! Карьеру! Будущее! Вот! Вот, что у меня осталось! — Мастер вытянул руки. На ладонях уже век красовались шрамы. Стигматы перестали кровоточить, затянувшись, лишь недавно, с год как, прямо намекая, что вытекать из дряхлого тела уже нечему — оно пустое. «Как жаль, что она не убила его тогда. Не успела ударить в левую ногу. Как жаль». Владимир пожевал губу, стараясь подобрать слова. Но иных, чем те, что воронами вились в голове, не находилось. — Отстаньте от нее. Это вы проиграли. Вы не смогли защититься. Она виновата лишь в том, что… — А вот и не отстану! Я все продумал, я все продумал! Тридцатого сентября годовщина становления! Оборот! — Перестаньте позориться. — Нет! Мы еще поборемся… Поборемся… Я все придумал… В этот раз… Липшец… Она снова ошибется… История идет по спирали… Спирали… — Владимир больше не мог слушать это дребезжание и потому начал думать, где раздобыть обед, отстраненно наблюдая, как Мастер с усилием встал, опираясь на палку, и подошел к книжному шкафу. Что он мог придумать? У него нет ни сил, ни влияния, ничего, все вытекло… — И чем вы расплатитесь с Липшецем? Рублями? Это просто смешно. Мастер снова каркнул, отодвинул стекло на одной из полок, достал пустую трехлитровую банку. Владимир прищурил левый, ведущий глаз. Банка тут же изменилась, заполнилась… Зеленые гладкие камни. Каждый из них, что поцелуй русалки — жгучий, мертвый, всасывающий. — Я же сказал, я все придумал. У Владимира пересохло во рту. Он знал, чьи это камни.

***

24 сентября Рая так сильно задумалась о том, с чем испечь сегодня пирог — с капустой или с яблоками, что второй раз начала намыливать руки. Только вот смыть лавандовую пену уже не получилось — из крана потекла болотная жижа. — Черт, как всегда, вовремя! — она выругалась сквозь зубы, вытирая мыльные руки сразу о полотенце, и высунулась из ванной. — Зинаида Михайловна! Вас просят! Зинаида Михайловна появилась в коридоре мгновенно, как из темноты выступила, сделала несколько быстрых шагов, но тут же резко остановилась, расправила несуществующие складки на подоле черного платья и пригладила аккуратно убранные в пучок волосы. Только после этих пустых приготовлений она зашла в ванную комнату, проскользнув мимо сжавшейся в дверном проеме Раи. Она быстро закрутила вентиль на кране раковины и, поставив заглушку в слив, включила воду над ванной. Ожидая, пока болотной вонючей жижи наберется достаточно, Зинаида Михайловна пристально рассматривала свое лицо в зеркале. Что там можно было рассматривать, Рая не понимала: Хозяйка всегда отражалась странно — зеркальный двойник был смазанным, как будто не в фокусе, отчего выглядел неизменно угрожающе. — Раечка, испеки с капустой и яйцом. С яблоками у тебя суховато выходит. — Как прикажете. Рая была категорически не согласна насчет «суховато», но спорить не стала. Все это закончилось бы как обычно ничем — Хозяйка бы изобразила вежливую улыбку и бросила свое отвратительное: «Тогда как тебе будет удобно». Рая после такого чувствовала себя полной дурой и начинала спешно извиняться, почти что лебезя. «Ужасная она все же… женщина». Вдруг вода литься перестала, Раю оторвала от мыслей накатившая тишина. Потом пропала и она, раздалось бульканье, и из ванной высунулась русалка. Её кожа отвратительного мертвого цвета выглядела на фоне черной плитки сияющей. — Здравствуйте. — Добрый день, — Зинаида Михайловна выдвинула из-под стойки для раковины маленькую табуретку, поставила ее у ванны и присела, аккуратно расправив платье. Видимо, ей не хотелось нависать над гостьей, которая манерами как раз не блистала: оперлась подбородком о чугунный край и, пока Хозяйка не видит, оскалилась на Раю острыми щучьими зубами и показала фиолетовый язык. Рая в долгу не осталась. — Я с заказом от моего Главного. Его достал Липшец, он опять начинает вые… Зинаида Михайловна прервала рассказ на самом эмоциональном его месте, слегка приподняв руку. — Милая, ну я же всем уже объяснила, что больше для этого не гожусь. У меня вот юбилей скоро, какие уж тут заказы. — Ой, ладно вам! — русалка закатила глаза. — Велел передать, что если уж не вы, то никто. Ваш опыт и тра-ла-ла, я дальше не слушала, простите. Он как начнет пузыри пускать, не заткнешь. — Боюсь, я… — А он сказал еще, что платой устроит вам встречу с Самуилом. Зинаида Михайловна вытянулась в струнку и пропала. Рая растерянно уставилась на пустую табуреточку, хотела было пойти следом, Вниз, но не успела — Хозяйка появилась. Подол юбки был страшно измят. — Хорошо, я согласна. 02. Низ 26 сентября Рае было велено оставаться дома и протирать пыль. Но она была существом своенравным и потому, махнув пару раз тряпкой по ножкам ломберного столика, побежала за Хозяйкой следом, нагнав ее уже в конце улицы. Имя Самуил волновало, навевая смутные образы. Рая слышала от других слуг, что, мол, был у Хозяйки любовник, до того, как та ее оживила — заглянула в едва открывшиеся, наново выращенные глаза, запустила импринтинг и стала хозяйкой души. А может, любовник был еще раньше… Чтобы войти в зенит силы, полагалось убить близкого человека, но вроде как Хозяйка то ли не смогла, то ли не захотела и потому только искалечила. Ерунда какая-то. Вроде бы… «Вроде бы» было очень много, и Раю такая неопределенность прямо-таки выводила из себя. Зинаида Михайловна неожиданно остановилась, резко обернувшись. Рая вжалась глубже в тени, чтобы ее не заметили, и сделала это очень вовремя: мимо пробежала дворняга, со взрослого льва в холке. Кишки из разованного брюха волочились по асфальту, тухлятиной несло так сильно, что тошнота поступала к горлу. Зинаида Михайловна ощерилась и цыкнула, эхо побежало по пустой улице. Судя по морде, дворнягу это не особо впечатлило: в ответ она щелкнула зубами, но потом, будто разочаровавшись, что обед несговорчив, развернулась и потрусила вниз по улице. «Падальщики — плохой знак, ох и плохой». Рая редко спускалась Вниз: тут ей становилось дурно. А от вида шавки стало совсем уж нехорошо. Асфальт под ногами чавкал болотом, и отовсюду наползали странные смрадные тени, которые хотели одного — обгладывать. Наконец, Зинаида Михайловна завернула в какой-то очередной вонючий тупик. Рая наблюдала за ней, высунувшись из-за угла. Голос у Хозяйки Внизу всегда был каким-то другим, звонким, что тугая струна: — Липшец, выходите, я вас чувствую. Раздался звук, похожий на тот, с которым распрямляются зимой деревья, если скинуть с них снег. Свист. — Зина, это так мило. Не ждал, что ты явишься собственной персоной, очень удобно. Рая мужчину не видела — Зинаида Михайловна стояла очень неудачно и перекрывала обзор. — Что вы… Молния ударила, расщепилась, укутала Хозяйку коконом разрядов, гром заглушил Раин испуганный вскрик. Трещало так, что закладывало уши. Озоновый треск перешел в визг. На самой высокой ноте визг оборвался, и кокон распался бенгальским огнем. — Ты кретин, Липшец. Зинаида Михайловна, наконец, пошевелилась: подняла руки и вытянула из пучка шпильку. Волосы потекли. Они рухнули водопадом, разбежались ручьями черной воды по асфальту. У Раи перехватило дыхание от предчувствия, от томительного, сладострастного ожидания, что возникает в театре, когда занавес разъезжается и на сцене через полумрак проступают декорации. Волосы полились вперед, короткий мужской крик — и вот он, Липшец, собственной персоной: распятая фигура без фона. Рая успела заметить только перекошенное от напряжения лицо. Зинаида Михайловна подняла руку, четыре пряди окостенели, заострились, превратившись в гарпуны Измаила. Они кинулись к распятому, две ударили в ладони, одна в ступню, но последняя не успела: Липшец ухнул латинское слово, фальшивый крест распался, и фигура исчезла. Потеряв жертву, волосы опали и начали скручиваться обратно в пучок. Зинаида Михайловна постояла, не шевелясь, с минуту, потом обернулась — Рая увидела, как движение губ с запекшейся кровью в углах сложилось в её имя — и упала без чувств.

***

28 сентября Владимир всегда считал, что как специалист Липшец переоценен и, судя по всему, был прав. Даже Мастер после распятия так не охал, хотя и истерик знатный. Квартира Липшеца, искаженная Низом, была даже приятнее, чем ее Верхняя копия. Внизу всё привычно подернуто уродством, оно, как узор мороза на оконном стекле, не смущает ум. Наверху же квартира угнетала своим безобразием и грязью, напоминая старые ленинградские коммуналки: уродливый портрет в изящной раме. — Липшец, ну хоть полегче стало? Вместо ответа во Владимира плюнули. Он утер лицо, вот уж в который раз, и продолжил бинтовать себе запястье. Голова кружилась. Липшец, сукин сын, вылакал, наверное, половину крови. Как будто она могла помочь надолго. — Ну, плеваться вы можете сколько угодно, конечно, но работу должны доделать. — Я уже не уверен. Не думал, что она в силах… Владимир ухмыльнулся, низко наклонив голову. Ему хотелось, ему так страстно хотелось, чтобы Зинаида выпотрошила тварей-мастеров, набила их пустое брюхо своими волосами, превратив в чучела для масленичного костра. — В любом случае у вас нет выбора. Теперь вы и так и так подохнете — либо из-за расторжения договора, либо оттого, что слишком много думали. Наверное, Мастер вас убедил, что она старуха немощная? А то, что за старух русалочьими камнями не платят, не сообразили? Вы же еврей, Липшец, как так? — У тебя поразительно длинный язык для ручной зверушки. Откуда столько воли, Володя? Владимир усмехнулся, внимательно посмотрев на Липшеца, на его мышиные глаза, которые чувства никогда не оживляли, на остренький подбородок; посмотрел на руки, перевязанные бинтами — те уже успели пропитаться кровью. Сила стремительно выплескивалась, как вино из опрокинутой бутылки. Липшецу оставался день или два, а потом станет как Мастер — злобным, мелким и пустым. Если Зинаида его не добьет. Владимир растянул губы в самой мерзкой своей ухмылке. — Каков творец, таково и творение. Но вы не переживайте: всего-то опозорились. Я, правда, на вашем месте, прыгнул бы с крыши, да и все. Вы же теперь, поди, плату свою жрать будете, да? Силы восстанавливать? Чтобы совсем не запозориться? Липшец вскочил, замахнулся, уже открыл рот, чтобы заорать на своей любимой латыни. Все это было столь нелепо: если прищурить левый глаз, сквозь дыру на ладони можно увидеть стену, и это только начало — скоро дыра начнет расползаться. Владимир захохотал и растворился в темноте. Ему было весело. Ему всегда было весело перед смертью.

***

30 сентября Виноградник был красно-желтым, небо просто желтым, украшенным закатным солнечным бельмом, а земля странной: скорее река, чем земля. На горизонте виднелись размытые очертания аббатства Монмажур. У Мари-Франс тряслись от усталости руки, она убирала виноград уже целую вечность, а день все никак не подходил к концу. С трудом распрямившись, чтобы поправить съехавшую шляпу, Мари-Франс увидела её. Женщина в черном стояла в этот раз очень близко, на самой границе виноградника, можно было даже рассмотреть лицо: плотно сжатые губы и жгучие черные глаза. Никто больше ее не замечал. Женщина подошла еще ближе, Мари-Франс слышала, как шуршит земля под каблуками, она хотела попятиться, убежать, но не смогла сойти с места. Она никогда не могла сойти с места. — Настало время собирать камни, — женщина ударила Мари-Франс в лоб ладонью, и голова тут же закружилась колесом телеги, вокруг все начало стремительно терять краски, стекать за горизонт, как расплавленное масло. А женщина, наоборот, становилась все ярче, сочнее. Мари-Франс упала, ей было нечем дышать: воздух тоже пропал. Медленно умирая, она увидела, как на застиранной тряпке бывшего мира появился мужчина. Он был совсем лишним тут, но он был. Женщина отвернулась от Мари-Франс и махнула рукой, мужчину опутало что-то, что-то вроде виноградной лозы, но он не остановился, он стал совсем черный, совсем злой. Хлопнул в ладоши. Женщину закрутило, измяло бумажным листом, но она почти сразу распрямилась, сильно дрожа. Дальше все было очень быстро, почти так же быстро, как краски уходили из Мари-Франс: мужчина подбежал, схватил женщину за горло, та выхватила из складок платья костяной нож, вонзила его сопернику в бок. Крови не было. Мужчина закричал, забился и истаял. А потом… Мари-Франс исчезла окончательно, как исчезли и нарисованные виноградники Арле, осталась только Зинаида среди пустоты. Ее качало, она стала звонкой, отдав всю себя последнему стигмату, и этот стигмат стал концом вековой жизни. Зинаида упала, пару раз дернулась и тоже растворилась. Молчаливый, пустой и бесславный конец для Зинаиды Михайловны Осиповой, женщины удивительной, когда-то жены, когда-то матери и совсем недавно колдуньи. 03. Между Низом и Верхом Зинаида должна была умереть, но не умерла. В самую последнюю секунду ее подхватило, поволокло, а потом выкинуло на дощатый, занозистый пол. Не было сил встать, она только и смогла, что с трудом перевалиться с живота на бок. Прямо напротив стоял, опираясь на палку, Самуил и мерзко хихикал. Зинаида прикрыла глаза, набираясь сил для вопроса, но её опередили: — Ну, что, дорогая, как жилось? Неплохо? Вот и встретились, как ты и мечтала. А чего хотела-то, кстати? Едва мысли Зинаиды оживились, потекли, она вспомнила, что сказал Липшец: «Ты сама ко мне пришла», так вот все к чему. Самуил их столкнул. Злоба появилась на миг, тут же угаснув от бессилия. — Извиниться. Я… Ты не отпускал меня, а я хотела уйти. Любой ценой. Это было подло. — Ты меня уничтожила. А теперь и я тебя уничтожу, милая. Владимир! — огромная черная тень выстругалась из пространства и замерла. — Добей Липшеца, пойдет первым взносом. Тень рванулась в сторону, у Зинаиды не хватило сил повернуть головы — услышала только крик и хруст. — Самуил, мы с тобой умираем, это все лишнее. — Тело умирает, а мы нет. Мы будем жить, я счастливо, а ты мучительно. Прямо как я сейчас. Я все придумал! Ты-то думала, я старый дурак! «А ты старый идиот». Самуил снова захихикал, звук каплями бил по виску. Он ничему не научился. Он ничего не понял. Он… — Вырви ей душу, Владимир. Последнее, что увидела Зинаида, — на секунду прорисовавшиеся у тени глаза. Огромные грустные глаза мертвеца. 04. Верх Муж самозабвенно ухаживал за парализованной женой. Без него бывший человек, а ныне овощ, точно бы умер, но не вышло. Инсульт, какая драма. Соседи охали. Даже врачи иногда охали, чуть-чуть, но все же пораженные неунывающему супругу. А супруг вечерами заглядывал в глаза своей почти что мертвой жене. Он ждал, когда сквозь чужую зелень пробьется ночной цвет, и глаз человека станет глазом загнанной в угол крысы, когда дернется уголок рта в страстной, немой, такой прекрасной абсолютной ярости. Он мерзко хихикал, но потом переводил взгляд на трехлитровую банку, в которой красивые зеленые камешки едва прикрывали дно, и нервно передергивал плечами.