Буриме

01. Тогда 24 августа, 1900-e Звенело отчаянно. Зинаида не могла понять, откуда идёт звук, он давил на виски и тем заставлял думать, будто источник спрятан в теле. Она поднесла ледяную руку ко лбу и так сильно зажмурилась, стараясь схомутать внутреннюю дрожь, что перед глазами появились белые всполохи. — Я не хочу вас видеть. Не надо больше приходить. — А к кому же мне ещё приходить, как не к вам? Шаги по паркету тоже звенели. Зинаида почувствовала прикосновение раньше, чем оно совершилось, и успела открыть глаза за миг до. Гостиная была пуста. Высокая дверь распахнулась, в комнату влетел младший, Сашенька, он замер на пороге, осматриваясь с живым удивлением. — Мама, а с кем ты говорила? Я думал, это папа приехал. — Сама с собой, дорогой, — Зинаида с облегчением выдохнула и расправила несуществующие складки на подоле белого кисейного платья.

***

25 августа, 1900-е Курильский чай цвел белым, а вереск горел пурпурным. Смутные голоса из глубины дома достигали веранды и терялись в яблоневых ветвях. Зинаида делала вид, что пьет чай с вишнёвым вареньем. — Останьтесь со мной, Зина, вы ведь уже почти не человек, на что вам все это, преходящее? — Зинаида вздрогнула, угадывая, кого он имеет в виду под неясным «это». Сердце колотилось так часто, что биение отдавалось в кончиках пальцев, словно это и не пальцы вовсе, а барабанные палочки сына. — Я мать и жена, я никуда не пойду, тем более с вами, вы мне противны, Самуил. То ли ветер, то ли смех. — Ох, ну не врите. Вы просто очень привязаны, я помогу вам развязаться, стать тем, кто вы есть на самом деле. Ваше место подле меня. Зинаида повернула голову вправо, на размытый черный силуэт в кресле. Самуил ее удерживал, оплел невидимыми нитями, одна проходила точно под грудью, не давая сделать полного вдоха. — Я последний раз вас предупреждаю, если вы ещё раз явитесь, если будете мне угрожать, я вас… — у Зинаиды пересохло в горле, язык распух, а глаза предательски заслезились, — убью. Хохот. Силуэт заколебался занавеской на ветру, потом вдруг порвался на лоскуты, растворился в запахе варенья, и она смогла наконец вдохнуть. Задышала часто-часто, держа руку на груди, откинувшись назад, на прямую деревянную спинку. — Господи, да за что, да за что мне это… Зачем он нашел меня…

***

30 августа, 1900-е Зинаида проснулась резко, как от толчка. Ей снились красные, почти кровавые, виноградники, затерянные во французской провинции. Она видела их во время свадебного путешествия и вот уж который год не могла забыть. Воздух в спальне, невзирая на открытое окно, был затхлый, приторный и скрипел на зубах, словно в рот засыпали пригоршню пиленого сахара. Зинаида медленно села в кровати, стараясь понять, отчего проснулась, мысли со сна едва текли… Догадка ударила наотмашь, кольнула прямо в зрачок портняжной иглой — дети, он убьет ее детей. Зинаида вскочила, упала, снова вскочила, побежала, шлепая ногами по дереву, ударилась плечом о косяк, ворвалась в детскую. Нет, не то, все спят, все тихо, бормочет что-то Сашенька во сне, прижимая к себе игрушечную собаку на колесиках. Потом снова, ещё резче, молния грохнула прямо в солнечное сплетение, пресекая дыхание — муж, Павел. Боль, тягучая, как спрут, родилась в горле, развернулась щупальцами по телу, и старый дребезжащий голос бабушки ворвался в сознание, словно она рядом стояла, маленькая, сухая старушка с такими же черными, как у Зинаиды, глазами. А, если, милая, явится к тебе ночью чудовище, ты на него слова не трать, ты его… Она побежала в кабинет так быстро, что, кажется, провалилась в странное Между, а кто-то среди пустоты настойчиво вкладывал ей в руку предмет, но времени смотреть не было. Когда вбежала, задыхаясь, — грудь жгло, сердце жгло, даже глаза жгло — она увидела своего Павла в паутине жёлтого мягкого света. Он стоял странно: на кресле, одна нога на спинке, вторая на сиденье. Через секунду глаза нашарили висельную петлю, перекинутую через штангу карниза. Рядом с Павлом замер силуэт. В голове Зинаиды остановился очень старый, сложный механизм, он проржавел в один миг, рассыпался пылью и осел на языке. …ты его убей. Она посмотрела вниз, на правую руку, в судороге что-то сжимающую. Костяная спица. Такие лежали в сундуке у бабушки в самом… Низу. — Не смей, не смей! Паша, очнись! Она рванулась вперёд, силуэт дернулся, скользнул, перехватил ее руки. Зинаида оказалась на секунду лицом к лицу с Самуилом, но и этого хватило для того, чтобы открыть в себе новое чувство. Черная злоба. Она снова провалилась в патоку, в душистый мед, в котором Самуил стал человеком, а ее Паша — призрачной тенью, опутанной плетьми розы-вырожденки. — Не смей ко мне прикасаться! — она вывернула руки — кожу полоснуло огнем — чудом не выронила спицу. Самуил смотрел на нее, как заворожённый, открывая и закрывая тонкогубый рот. Отвратительный. Жалкий. Как только смеет ее мучать?! С Зинаидой что-то происходило: она видела слишком много, она видела, как за спиной Самуила появилась бабушка, лежащая в гробу последние двадцать лет, и она показывала, как правильно убить чудовище. Волосы ожили, закружились, поползли, потом сами стали как спицы. Костяные. Спицы. 02. Сейчас 26 августа, 2000-e Время на даче тянется, как тянется размякший на солнце гудрон. Один день переходит в следующий, не обрастая событиями, а просто длясь, и тем дарит спокойствие. Самуил встает в двенадцатом часу; лежать уже невозможно: сна нет, простыня жаркая, будто присыпана песком. Не найдя, чем себя занять, и желая скоротать час до обеда, Самуил решает прогуляться до озера. Полное водорослей, тиной и илом, оно рискует через пару лет превратиться в болото, но пока ещё живёт и даже привлекает юных пловцов. Дачный поселок словно вымер, Самуил идет по улице в гудящей тишине, но у поворота на него из-под забора выскакивает мелкая собачонка, разбивает лаем мысли и так же быстро убегает, ошалев от собственной наглости. Через несколько дней Самуилу надо возвращаться в город: сиделка оплачена до тридцатого. Он ждет этого и одновременно тяготится, ведь неизменно весело только в сумерках, когда в теле чужой женщины просыпается Зинаида, он узнает ее по цвету радужки и влаге в уголках глаз. Самуил смотрит на воду, потом пинает травяную кочку. На другом берегу стоит брошенный кирпичный дом. Кладка с трещиной, нет окон, нет и крыши. Он ежится от того неприятного чувства, что бывает, если долго смотреть на свежевырытый труп, и, спустившись с небольшого песчаного откоса, проходит к мосткам, идёт по скрипящим доскам. Ветра нет, пруд… Что-то хватает его за щиколотку, дёргает с поразительной силой в сторону, Самуил ударяется боком, головой о мостки, падает в воду. Во взвеси из ила, песка, пузырей рисуется вдруг четко крона гуттаперчевых волос и ожерелья из лоскутов кожи. — Главный ждёт платы. Время кончается… Русалка улыбается на прощание и расплывается темным масляным пятном. Тело Самуила выныривает, отплевывается и хрипит, а мысли остаются под водой, он все пытается осмыслить знак препинания этой жизненной минуты — точка или запятая.

***

28 августа, 2000-е Город встречает Самуила осенью, а подъезд — новым сизым цветом стен. Самуил скрежещет зубами, понимает, что скрежещет, но не может остановиться. Фантомные боли начались ещё вчера — жжет руки, как будто в центр ладоней капают свечным воском и тот никак не может остыть. Конечно, он думал о долге, каждый раз откладывая мысли на все более долгое потом. Новое тело, новые чувства: сперва пытался привыкнуть, затем слишком привык, и в итоге за прошедшие месяцы убил лишь двоих — совсем юного колдуна, который сам виноват: забрел Вниз, как к себе домой, и дряхлую ведьму с соседних участков. Этого недостаточно. Совсем-совсем недостаточно, чтобы наполнить камнями трехлитровую банку, а убить больше он не в силах. Видимо, прошлое тело иссушило разум, а, может, это месть его иссушила — она горит маяком в рассудке, погруженном в туман, даже сейчас. Он открывает дверь, не с первого раза попадая ключом в замочную скважину, двигается медленно, как под водой. Коридор стиснут дверями, шкафами, тенями и мутно освещен обессилевшей люстрой. Сиделка выскакивает из маленькой комнаты, заламывает руки, она что-то говорит и говорит, не замолкая и не меняя интонации, Самуил не слушает, он, не разуваясь, проходит в комнату, оставляя на линолеуме следы дождя, подходит к узкой, как гроб, кровати, наклоняется очень низко и шепчет: — Зина, ты там? Зина? Рыбий взгляд. Слишком светло. Полчаса он пытается выпроводить из квартиры сиделку — та цепляется за него, будто истосковавшись по людям — и наконец обессиленно падает в кресло. Самуил хочет подумать, Самуил хочет что-то уже решить, но в комнате слишком холодно, это отвлекает. Он оборачивается: окно открыто, на подоконнике лужа. Он встает, скрипя коленями, и понимает, что решать поздно. Лужа темнеет, лужа воняет. Он отступает, шаг, один, другой, третий, вот он уже бежит, нелепо, спиной вперёд, вот он падает, вот он отползает. Звенит в стенке советский хрусталь. Из лужи встаёт, растет и ширится. Оно. Тухлое мясо, огромный шмат, вроде человек, а вроде и нет. — Ну что, дорогой, все. Надоело нашему ждать. Долг платежом… Платеж долгом… Ай, не помню уже… Как там… — туша влажно всхлипывает, будто хохочет. — Он решил, что собой заплатишь, короче. Самуил закрывает глаза и поджимает колени к груди, обхватывая их руками. Сладко гниющее мясо пальцев сжимается на горле. Давление. Сильнее и сильнее. Он уходит вглубь, проваливается в пустоту, он мечется сознанием, выскребает остатки сил из самых дальних углов, удерживаясь в безвоздушном пространстве головы через отрешение от тела. Самуил чинит чужие мозги, оживляет выжженный инсультом очаг. И последнее, что он успевает услышать перед тем, как рухнуть в темноту, — шлепанье босых ног.

***

30 августа, 2000-е — Ты дорогу запомнила? Зина кивает, по привычке протягивает руку к волосам, но те коротко, по-мальчишески подрезаны. Им. Самуилом. Он слегка улыбается, вспоминая, какое удовольствие получил, отсекая каштановые космы ножницами для рыбы. — Конечно, мы очень давно с Раей ездили в магазин… «Океан», он, правда… — Мне это совершенно неинтересно, — Самуил смотрит на памятник Гагарину. Старый и железный, тот вскинул руки, приветствуя то ли небо, то ли людей. За памятником стоит кинотеатр, напоминающий огромную, почерневшую от времени и грязи подушку. «Звездный». Зинаида поджимает губы, у этого тела они некрасивые, тонкие, какие-то даже плоские, верхняя губа чуть больше нижней — уродливо. — Я не знаю, Самуил, откуда у тебя желание уничтожить все, что мне хоть немного дорого. Семья, Рая… — У Зины трясутся пальцы, она сплетает их, пытается удержать, но дрожь слишком сильная. Самуил берет ее под локоть, чувствуя спазм мышц под тканью тонкого платья, тоже уродливого: серое с аляповатыми цветами и оборками у самого горла. Зина ему сейчас не нравится. Но ему понравилось, как она убила тот кусок мяса. Ловко, быстро, в ней сил больше, чем… в ней всегда сил больше. Он хотел найти единомышленника, а нашел… То, что нашел. Он задумывается на секунду о Рае, о Владимире, которые распались, стоило лишь предыдущему телу угаснуть: а не все ли равно? Что толку теперь в восставшем гнилье, в подпорке?.. — Давай рассуждать поменьше, а делать побольше? Мы вроде договорились, ты убиваешь Водяного, я оставляю тебе тело в целости и сохранности. Она резко отводит руку, сбрасывая его пальцы, и уходит чуть в сторону, отворачиваясь. Люди снуют вокруг тупыми голубями, все на одно лицо, словно шаблон размножился и просочился в мир, создав иллюзию жизни. — Это просто бессмыслица! — Зина оборачивается так резко, что подол юбки вспенивается. Гагарин теперь будто стоит на ее плечах, а его вскинутые руки гонят Самуила прочь. — Ну, убивать колдунов ты отказалась наотрез. — Конечно! Конечно, я отказалась! Ты послушай себя, послушай, ты хочешь, чтобы я пошла и начала убивать каких-то колдунов, чтобы закрыть долг, который ты брал на мое убийство! — она всплескивает руками слишком эмоционально, новое тело навязывает привычные жесты. Все как один местечковые, грубые. — Ты себя слышишь? Ты слышишь, что за ересь несешь, Самуил?! Я что, твоя слуга? Ты меня шантажируешь этим телом. Самуил одергивает пиджак. Он одёргивает его так сильно, словно хочет содрать с себя эту личину и стать тем, кем когда-то был, но ничего не выходит. Опять. Он заглядывает внутрь себя — совсем пусто. Потом, оттягивая время, смотрит влево. Стекло с зелёной надписью «Аптека». Ещё вчера мог шагнуть в него и стать чем-то… Слово скользит по языку, он успевает даже почувствовать кислый привкус последнего слога, он бы мог стать… Когда-то король, а теперь даже не ладья — пешка. — Да, только вот при этом Водяного ты согласилась хотя бы попробовать убрать. Без меня-то в голове опять сломается, станешь поленом, да и то ненадолго, а умирать-то не хочется, да, милая? — последнее «милая» тонет в тугом визге гудка на проспекте. Вокруг живет, дышит, бежит и течет все, кроме них. Они без пяти минут мертвецы. — Ты всех по себе не суди, Самуил, — Зина выпрямляется, расправляет плечи и снова становится похожа на Зинаиду. — Да-да, конечно, вот какая Зина у нас честная и правильная, куда уж мне до таких высот! — он хохочет, но последняя нота выходит слишком высокой, а потому фальшивой. — Что, нравится чужие приказы выполнять, а? Ты же прямо как Рая, о которой так страдаешь! Ох, ну надо же, хозяйка стала куклой, вот ведь поворот! Хоть роман пиши! 03. Потом Наверное, разговор Зинаиды с Самуилом закончится ничем. Они постоят ещё немного, а потом перейдут под землёй на другую сторону проспекта Вернадского и пойдут в сторону Городской клинической больницы за номером 31. Конечно, проще идти к пруду напрямик, через дворы, но Зинаида будет бояться заплутать в одинаковых домах. Это только соцветия разные, а хрущевки — все калька друг с друга, отличаются только чернотой окон: у одних она пустая, у других, как память, озаряется редкими всполохами. Зинаида уже была у пруда лет двадцать пять назад, и тогда в нем лежала огромная катушка, она высилась над водой островом и очень заинтересовала Раю: та все шутила, что, наверное, где-то рядом бродит великанша — кто же ещё будет шить такими гигантскими нитками. На самом деле это была катушка кабеля высокого напряжения, но ни Рая, ни Зинаида об этом никогда не узнают. Зинаида подойдёт к пруду уже вот-вот, сопровождаемая на этот раз Самуилом, у нее будет страшно болеть голова и сильно сушить рот, но она не успеет понять, отчего это, никто не расскажет, что прошлая хозяйка тела много курила, а привычки склонны возвращаться очень быстро. Возможно, у Зинаиды промелькнет мысль, которая станет последней каплей в ее долгих душевных метаниях: «Мне что, теперь до конца мироздания жить чужими желаниями?» В кармане платья у нее совершенно точно будет лежать десертный нож. Она нашла его в выдвижном ящике кухни, а потом всадила в шею утопленника. Если кто-то рискнёт спросить Зинаиду, зачем она спасла Самуила, — внятный ответ потеряется в междометиях, хотя, возможно, в нем и мелькнёт что-то из классики, из Достоевского или доктрины двойного эффекта Фута. Хотя, скорее всего, все куда как прозаичнее. Определенно, Зинаида будет слабо улыбаться, стоя рядом с Самуилом. А он, конечно же, будет смотреть в воду, между бровей у него заляжет тяжёлая складка, может, он даже будет выглядеть очень похоже на себя прежнего, но без мефистофельской бородки, которая единственная и нравилась в нем Зинаиде. — Знаешь, я же хотела извиниться, — в ответ на слова Зинаиды Самуил вскинется, посмотрит на нее с прищуром. — Я всегда думала, что поступила в тот раз несправедливо. Можно было найти другой выход, ты же, в конце концов, всегда не очень хорошо понимал или не хотел понимать людей… Но вот этот шантаж, Самуил… Рая… — Да что ты заладила: Рая да Рая, сколько можно! — Хорошо, хорошо. Ты прав. Ты абсолютно прав, — в этот момент Зинаида упадет на колено — сердце застрянет от напряжения в глотке — и воткнет нож Самуилу в левую ногу. Ох, как он закричит, как закричит! — Прав, что судишь всех по себе!