Исцели меня

17 июня 2018 года       Раздается трель дверного звонка. Кокорин откладывает в сторону папку со стопкой листов формата А4, напоминающую какую-то курсовую работу, которую он читал до визита гостя. Медлит мгновение, а после все же прячет эту папку в чемодан и закрывает тот на замок. На деле, эта неказистая папка — древняя книга заклинаний. То есть, папка и листы в ней не древние, им всего лет десять. Книга, доставшаяся ему от Кристины, была тяжелым талмудом, покрытым кожей (Саша надеялся, что не человеческой), с металлическими краями и желтым пергаментом, который, кажется, готов был рассыпаться в руках. От нее веяло древностью и силой. И это Кокорину не нравилось. Книга не вписывалась в современный интерьер его квартиры, приковывала к себе взгляд, вызывала слишком много вопросов и внимания. И поэтому листы древнего талмуда он старательно отсканировал и распечатал на самой обычной бумаге для принтера, а после просто сшил и поставил на полку. А саму книгу сдал в банковскую ячейку, где ее никто не достанет.       Саша подходит к двери и открывает ту. На пороге ожидаемо оказывается Паша. Мамаев выглядит взволнованным. Впрочем, волнуется тут не только он. Кокорин редко прибегает к серьезной магии. Несмотря на звание ведьмака, он предпочитает решать все проблемы разговорами, оружием, деньгами… и телепатией, но это не считается. К магии мужчина прибегает лишь в крайних случаях. А уж столь серьезный ритуал, как сегодняшний, проводил лишь однажды, когда блокировал свои способности. — Проходи, — кивает Саша, отходит в сторону и пускает Мамаева в квартиру, которую снял Артем, приехав в Рязань. Теперь Дзюба обитает у Игоря, так что Кокорин захватил жилплощадь. — Выпьем чаю? Или на полный желудок нельзя? — спрашивает Паша, проходя в квартиру и осматривая обстановку. — Это магия, а не лекарство, — смеется Саша, — тут нет противопоказаний.       Кокорин проходит на кухню, окидывает ту взглядом в поисках чайника. Готовить здесь ему еще не приходилось, так что он плохо ориентируется на местности. — Если сильно нервничаешь, то могу налить что покрепче, — предлагает он между делом. — А это… не повлияет на ход ритуала? То есть не хочу, чтобы из-за такой глупости все пошло не так, — Мамаев усаживается на стул, вытягивая ноги. — Чай — это одно, а что покрепче — туманит сознания. Не хочу слиться с тобой в едином бэд трипе. — Ну, мне пить не стоит, — честно сообщает Саша. — Не то чтобы это как-то изменит действие ритуала. Просто для магии нужна концентрация, а я не умею пить. Но тебе надо просто лежать и расслабляться. Так что, если ты после алкоголя не становишься буйным, то это никак не помешает. Но я не настаиваю. — Сделай мне кофе, — просит все же Паша, а потом вздыхает тяжело, добавляя: — И коньяка немного в него плескани, — мужчина нервно заламывает собственные пальцы, а после начинает отчего-то оправдываться. — Я всю жизнь думал о том, что однажды все узнаю, что пойму, почему все получилось так. Но с каждым прожитым годом все меньше верил, что это получится. А потом появляешься ты и… — он взмахивает рука в воздухе, будто стараясь описать сразу все, что происходит и будет происходить, но не может подобрать правильных слов. — Спасибо.       Как они к этому пришли? Начало все на очередном свидании. На них они ходили каждый день. Саше в Рязани все равно заниматься было нечем, а Мамаев то ли не работал, то ли график у него был свободный. В общем оба могли позволить себе проводить вместе по несколько часов каждый день.       Свидания получались… странными. Не то, чтобы полностью провальными. Провальным Кокорин считал свидание, с которого хотелось сбежать. Сбегать от Паши не хотелось. Однако назвать их свидания идеальными все же было нельзя.       Во время первой попытки они отправились в кафе. Пожалуй, идеальный выбор для первого свидания (по сути, оно было вторым, но про музей кукол Саша предпочитал не вспоминать). Вот только предлагая этот вариант, Кокорин совсем забыл об «особенности» Паши. В итоге с Мамаевым все время заигрывала официантка, ему подмигивали три девушки с соседних столиков и два парня. А еще к концу свидания у мужчины оказалось четыре чужих номера. В общем, это изрядно бесило, так что в итоге Саша утащил Пашу из кафе (не заплатив, но официантка этого даже не заметила). А потом они сидели в безлюдном парке, ели заказанную туда пиццу и запивали ее колой, купленной в ближайшем магазине. Вышло… интересно.       На второе свидание они решили отправиться в зоопарк. Животные ведь точно не будут приставать к Паше? Эта идея кажется Саше замечательной. До тех пор, пока Мамаев не приводит к его невысокому желтому зданию и не сообщает, что вот это — зоопарк Рязани. Оказывается, что в этом городе нет настоящего зоопарка. Но Паша так хотел устроить свидание, загаданное Кокориным, что притащил его в контактный зоопарк.       Все свидание Саша ржет над тем, что Рязань — деревня, и поэтому тут вместо жирафов и крокодилов в зоопарке козы и овцы. Мамаев наигранно обижается и огрызается в ответ. Но вообще… Кокорину нравится. Они кормят коз с рук, гладят кроликов, а в конце воруют еду у енота. А еще в зоопарке есть только дети (потому что нормальные взрослые в такие места не ходят) и парочка мамочек. Последние строят Паше глазки, но это можно терпеть.       На третье свидание они отправляются в кинотеатр. И нет, не для того, чтобы целоваться на задних рядах. Саша считает это пошлым и банальным, а Мамаев с ним просто не спорит. Так что они старательно выбирают фильм, который понравится обоим, покупают попкорн и начинают просмотр. И первые полчаса все идет отлично. Они оба наслаждаются фильмом, шепотом обсуждают актеров и происходящее на экране, шутят и уже в голос смеются.       А потом Паша рядом с ним вдруг как-то странно замирает, и Кокорин видит чужую руку, ползущую по колену Мамаева. А потом еще и слышит мысли обладателя этой самой руки. Он привык читать мерзкие и пошлые мысли людей, направленные на окружающих или себя. Но в этот раз мысли мужчины, так нагло лапающего Пашу в темноте, почему-то выводят его из себя за пару мгновений.       В итоге свидание заканчивается дракой. Саша доказывает, что он и без магии весьма неплох, и разбивает извращенцу глаз. А потом их просто выставляют из кинотеатра. Кокорин уверен, что полицию не вызывают лишь из-за настойчивых просьб Мамаева.       А на четвертом свидании все и началось. Они гуляли по городу, разговаривали обо всем и ни о чем одновременно. Это было, пожалуй, лучшее из их свиданий. Паша легко находил дорожки, на которых не встречались люди, так что они могли забыть о чужих взглядах и мыслях, наслаждаясь компанией друг друга.       Они много рассказывали о себе. Для Саши это был интересный опыт. Узнавать о человеке с его слов, а не мыслей. Он не всегда знал, как правильно задавать вопросы. Не понимал, врет Паша, приукрашивает или же говорит правду. Это было увлекательно.       Мамаеву он о себе рассказывал охотно. Паша умел слушать. А может, не умел, но Кокорин этого не замечал. Но он как-то легко рассказал Паше все, о чем знал разве что Артем. О своем даре и том, сколько боли тот ему причинил. О глупой влюбленности в Дзюбу. О работе и том, сколько раз они с Артемом оказывались на волоске.       Паша в ответ тоже делится с ним сокровенным. Его способность причинила мужчине не меньше проблем. Обожание не всегда бывает полезным. А уж желание переспать тем более. А потом Саша замечает, что в рассказах Мамаев говорит лишь об отце. То и дело мелькает «папа сказал», «я спросил у папы», «по словам папы». И тогда Кокорин осторожно уточняет, что случилось с мамой. Она мертва?       Оказывается, что все куда хуже. Паша попросту не знает своей матери. Обычно это отцы бросают семьи. У Мамаева такой оказалась мать. Она родила Пашу, а потом бросила его. Отдала отцу и сказала, что не хочет иметь с ним ничего общего.       У Саши было немало проблем с семьей. И все же оба его родителя были рядом. И оба заботились о нем, хоть и не всегда верно. И поэтому сердце его сжимается от боли, когда он смотрит на Мамаева, рассказывающего о том, что он не помнит лица матери.       И тогда Кокорин все понимает. Понимает, для чего Паше нужен ритуал. Что именно он хочет вспомнить из детства, самого младенчества. И обещает провести этот ритуал. Они спорят по этому поводу немного. Мамаев явно не хочет рисковать, но… слишком уж сильно желает вспомнить мать. И вот теперь они вдвоем сидят на кухне в съемной квартире, пьют кофе и собираются с силами. — Ну что, начинаем? — спрашивает Саша, когда кофе подходит к концу и становится понятно, что оттягивать дальше не получится.       Они проходят в гостиную, где Кокорин уже подготовил все необходимое. А все необходимое — это парочка свечей, лист с записанным на нем заклинанием и… гуашь, купленную в ближайшем магазине. На самом деле, магия достаточно неприхотливая. Никакой крови девственниц или полнолуния не требуется. Нужно лишь правильное заклинание и, как в данном случае, несколько рун. — Снимай футболку, — командует Саша.       Мамаев покорно выполняет задание, и Кокорин с интересом смотрит на тату, покрывающие его кожу. Он уже давно заметил, что мужчина даже в жару предпочитает длинные рукава, а теперь понимает почему. Его руки и спина покрыты искусной татуировкой. Узоры на теле, складывающие в перья, выполнены так хорошо, что Саше кажется, будто он может сорвать одно и оставить у себя в руке. Будто это и не рисунок вовсе. — Можно? — тихо спрашивает ведьмак, протягивая руку к татуировке.       Паша смотрит на Кокорина как-то странно, будто сомневается. А потом просто кивает. На ощупь татуировка ничем не отличается от обычной. И все же Саша чуть задерживает ладонь, проводя ей по руке Мамаева, ощущая под пальцами мощные мышцы. Даже удивительно, что человек, которому и так все дадут, держит свое тело в столь хорошем состоянии. — Нет птицы, говоришь? — задумчиво спрашивает Саша. — Теперь верю, — а потом усмехается и шутит: — Ты ангел? Крылышки-то у тебя явно белоснежные.       Паша сначала смотрит на Кокорина удивленно, а потом начинает смеяться. Легко и непринужденно. — Так меня еще никто не называл, — улыбается он. — Ангел со способностью к совращению всего живого… — задумчиво тянет мужчина и лукаво улыбается. — Может, скорее, дьявол? — Ну, дьявол ведь тоже ангел, — пожимает плечами Саша и легко улыбается.       Он пытался найти информацию о Паше. Это было даже увлекательнее, чем в случае с Игорем. Потому что Акинфеев был для него лишь обычным заданием. А вот Мамаев стал личным интересом. Никого подобного в своей жизни он не встречал, но и вендиго для него был в новинку. Так что он полез в древние книги по мифологии. В мифологии было немало рас, способных затуманивать разум жертвы, вызывать в них похоть. Суккубы, эмпусы, сирены. Но ни у кого из них не было крыльев. Да и вообще, все они были женщинами, а Мамаев определенно принадлежал к сильному полу. — Я не ангел, — отрицательно качает головой Паша. — Не знаю, существуют они вообще или нет? Я никогда не встречал. Хотя, таких, как я, тоже не приходилось видеть, — пусть все должно было прозвучать на манер шутки, в голосе мужчины проскальзывает печальные нотки. — Думаю, что ангелы не существуют, — честно отвечает Саша. — Мне не приходилось встречать ни одного правдивого их упоминания, — а потом усмехается, стараясь приободрить Мамаева. — Я рад, что ты не ангел. Они точно были бы скучными. А с тобой интересно. А теперь хватит болтать. Ложись на диван. — Твой ритуал все больше напоминает мне какое-то извращение. «Разденься», «ложись»… Даже интересно, что дальше будет, — иронизирует Мамаев, но делает без промедления то, что ему говорят. — Если бы я хотел заняться с тобой сексом, то выбрал бы вариант попроще, — усмехается Саша.       Он берет в руки гуашь. Можно было подобрать что-то более подходящее, но ритуал пришлось организовывать быстро. В результате, он купил свечки в церкви (знала бы только бабушка, которая ему их продала, для чего он покупает эти свечи), а гуашь взял в магазине. Такой вот странный у них получается ритуал.       Саша разводит краску в воде и обмакивает кисточку. Цвет он выбрал алый, напоминающий кровь. Просто для веселья, на случай, если кто-то вдруг зайдет в гости и увидит их ритуал. Кокорин сверяется с рисунком на своей шпаргалке и начинает выводить узоры на груди у Мамаева.       Паша дергается в какой-то момент, а после поясняет виновато: — Щекотно. — В книге советуют вырезать их на коже, — делится Саша. — Так что не жалуйся.       Он заканчивает и отходит от Мамаева на шаг, изучая дело своих рук. Выглядит немного криво, но Кокорин надеется, что это не помешает ритуалу. Он щелкает зажигалкой, поджигая свечи, уже расставленные вокруг дивана, и опускается на колени рядом с Пашей. — Ну что, я начинаю? — Давай уже, — нервно проговаривает Мамаев, явно чувствуя себя бараном принесенными в жертву какому-нибудь неизвестному Богу.       Саша кладет руки на лоб Паши, прикрывает глаза и начинает по памяти зачитывать заклинание. И как только он заканчивает, его будто дергает в черный омут. — Не может быть! — охает молодая девушка, глядя сверху вниз на младенца.       Все в комнате, которая больше напоминает родильный кабинет, замирают и замолкают. Они смотрят на ребенка: кто-то испуганно, кто-то с интересом, а кто-то — не скрывая отвращения. — Что такое? — раздается женский измученный голос со стороны. — Где моя девочка? Я хочу увидеть свою доченьку, почему вы мне не даете ее?       На родильном кресле лежит девушка не старше двадцати пяти. Выглядит она не лучшим образом: посеревшая кожа, волосы слиплись от пота, а все тело бьет мелкая дрожь. Роды были тяжелыми, и это слишком заметно по ее измученному виду. — Нет никакой дочери, — звучит суровый и злой голос женщины лет сорока. Ее одежда испачкана в крови, а еще она самая старшая из всех находящихся в комнате. — Как? — с ужасом произносит девушка в кресле, пытаясь встать, но ее останавливают. — Моя дочь мертва? Я слышала, как она кричала! Вы лжете! — Луиза, у тебя сын, — с усмешкой произносит акушерка, выплевывая данную фразу, словно оскорбление, глядя на реакцию молодой матери. А к ребенку так никто и не притронулся, пока он спокойно лежал на небольшом пеленальном столике. — Что ты говоришь, Марго, такого не может быть, — Луиза смотрит на акушерку так, будто та сумасшедшая. — За что ты так жестока со мной? Просто отдай мне мою дочь, я ничего не прошу у тебя больше. — В нашем роду тысячу лет не рождались мальчики. Что же ты такого сделала, что Боги послали тебе сына? За какой поступок ты получила такую страшную кару? Ты опозорила всю нашу семью, дрянь!       Все в комнате молчат, не в силах вымолвить и слова. Никто не пытается защитить или оправдать девушку, они лишь стыдливо отводят глаза к полу, пока молодая мама задыхается от рыданий. — По-хорошему, выгнать бы тебя с твоим отродьем вон и не видеть больше никогда в нашем доме, — выплевывает зло Марго, но после ее тон смягчается. — Но мы семья, и не можем поступить так.       Луиза все еще не может перестать беззвучно плакать, закрывая ладонями лицо и боясь проронить хоть звук. Ее тонкие плечи содрогаются от новой волны истерики. Она пытается взять себя в руки, трет глаза и смотрит на акушерку. Та же сказала, что не станет гнать их прочь. — Как только отойдешь, — продолжает Марго, — избавься от этого. — Что? — тихо спрашивает девушка, не веря своим ушам. — То! Что хочешь, то и делай с этим, но чтобы духу не было в нашем доме. Хочешь, утопи в море. Не корми, и это само умрет от голода. Подбрось людям. Оставь на крыльце приюта или на растерзание бездомным собакам. Мы — сирены, свободные от мужчин мудрые птицы. А ты хочешь оставить это жить здесь? Такого не будет никогда! Ты нагуляла это наказание, ты и исправляй! А иначе отправишься к людям. Там тебя быстро определят в бордель и будут драть, пока ты не примешь свою истинную форму. А потом сожгут на костре вместе с твоим уродом. Этого хочешь?       А потом все погружается во мрак. — Тише-тише, не плачь, эта злая тетя больше не придет, — шепотом успокаивает ребенка Луиза, качая его на руках и улыбаясь, разглядывая лицо младенца. — Она тебя не обидит, твоя мама не позволит ей отдать тебя на съедение собакам. Ты же мой маленький птенчик, самый любимый на всем белом свете, — по щекам девушки вновь катятся слезы, но она быстро вытирает их, а потом начинает тихо петь колыбельную, убаюкивая своего сына.       Новая вспышка перебрасывает их от одного воспоминания к другому. — Луиза? — удивленный мужской голос приветствует девушку, которая стоит на пороге чужого дома с младенцем в руках. — Я думал, ты больше никогда не вернешься.       Парень, которому едва стукнуло двадцать, тянет руку к лицу Луизы и улыбается, очевидно, вновь поддаваясь её чарам. И ему совершенно не важно, что объект его желания пытается успокоить испуганного ребенка. — Сергей, это твой сын. И я хочу, чтобы ты забрал его. Растил и заботился, делал все, что я не могу сделать.       Парень смотрит непонимающе. Он, кажется, только замечает младенца, когда девушка отдает ему в руки маленький шевелящийся кулек из одеял. — Не говори ему ничего обо мне. Забудь меня и то, что между нами было. Не пытайся меня найти и не трави его сердце пустыми надеждами. Я больше не вернусь, так будет лучше для всех. Просто сделай все, чтобы он был счастлив.       Саша медленно приходит в себя. Возвращаться в реальность оказывается тяжело. Воспоминания были слишком яркими, слишком живыми. Он будто сам стал участником всего происходящего. И сейчас Кокорин с трудом вспоминает, что он вовсе не плачущий на руках у матери младенец, а взрослый мужчина.       Он отстраняется и видит лицо Паши, искаженное болью. У них было одно видение на двоих. И если эти образы оказались такими тяжелыми для Саши, то как же больно должно быть Мамаеву? Кокорин подается вперед и обнимает мужчину, показывает, что он рядом. Обнимает, гладит по голове, стараясь успокоить.       А потом вдруг ясно осознает одну вещь: ритуал сломал его защиту. Способность Паши действует на него. И он ощущает просто иррациональное желание обладать Мамаевым.       «Так, встань и выйди», — командует самому себе Саша.       Конечно, это не честно по отношению к Паше, который сейчас невероятно нуждается в поддержке. Но уж лучше так, чем…       Кокорин отстраняется, хотя для этого и требуется невероятное усилие. То ли ритуал, создавший между ними связь, усилил способность Мамаева. То ли настоящая симпатия смешалась с желанием, вызванным магией. То ли Саша просто слабак. Но сил сдерживать себя нет.       Мамаев смотрит на него потерянным взглядом и ничего не говорит. Саша выдыхает и собирается уже встать, как взгляд его цепляет язык Паши. Мужчина просто облизывает губы, скорее всего, из-за нервов. Но… этого Кокорину хватает, чтобы сорваться.       Он подается вперед, уже совершенно себя не контролируя, и жадно целует парня. Где-то в голове бьется истерическая мысль о том, что он должен остановиться. А правая рука тем временем тянется к ширинке Мамаева.