Заведи себе таракана

Орш сидела, откинувшись на спинку сидения. От встречи с Агнессит она ничего не ждала и сама уже не знала зачем ей туда ехать. Она много лет думала о том, что нужно бы отблагодарить ее за то, что нашла сына и привела его домой, но никогда не знала как. Деньги? Деньги у нее были, но какая цена должна быть у поступка этой девочки? Если бы она была еще маленькой — она бы провела ее на представление. Быть может, подарила бы ей что-то. А теперь? Кто она? Какие у нее ценности? Матери, конечно, хотелось узнать правду о том, где был ее сын три года, как его нашли, что он говорил. Но она не знала, готова ли она к этой информации. Пьер ехал молча. Он не был у сестры уже много месяцев, она недавно звонила ему, хотела что-то сказать про братца, но Пьер не стал ее слушать, у него были дела поинтереснее её мрачного нытья о том, что ей хочется как-то законно выселить Женара. Их отец писал им письма, отправлял из какой-то всегда разной страны подарки. Это были или дорогущие книги, или не менее дешевые вещи. Их не носили. Пьер с разрешения Женара сдавал их в магазины, отдавал нуждающимся. Он вообще плохо помнил отца. — Вы говорите, что искали Агнессит двадцать лет, да? — неожиданно спросил Пьер. Орш повернулась. — Да. Она тогда пришла, привела Авеля и убежала. Я даже не знала где она живет, она не сказала адреса, потому что не помнила его. Авель не помнил толком ничего, хотя я долго его выспрашивала подробности. Все-таки его не было три года. — Странно, что он не сказал вам. Я помню, что он даже был у нас дома. Но он почти не разговаривал, видимо, кого-то боялся. — Пьер замолк. — Вы думаете Агнессит что-то помнит? Орш не ответила. Она боялась этого. Боялась никогда не узнать что произошло, боялась умереть не узнав что пережил ее сын. Её терзали сомнения, может, она зря сорвалась и поехала? По этикету стоило дать хотя бы записку. Но столько лет прошло, нельзя было медлить. Нынешняя обстановка не давала ей никакой надежды на то, что будет завтра. Они подъезжали. Пьер показал водителю где лучше остановиться, помог Орш выйти. — Я не отвечаю за нее, вы должны понимать, что она может и не захотеть с вами даже говорить. — Вы ведете себя как будто вы мой адвокат или, того хуже, ее! Прекратите. Будь что будет, в конце концов, это мой последний шанс что-то узнать. Они поднимались по лестнице. Это был обычный дом на окраине города с теснейшими апартаментами. Здесь жили те, кто находился в состоянии вечных переездов, запоев. Никто не здоровался, не разносил писем. Каждый сам за себя и как будто в процессе ненависти к другим. Ненависти ли? Ненависть сейчас витала в каждом закоулке страны. Всем казалось, что воздух резонирует, нагревается. Мухи не летали, боясь порезаться о воздух. Люди переезжали, носились с вещами, уходя к границе. Много лет, слишком много лет. Молчаливое, нудное, изнуряющее спокойствие власти, которая закрывала глаза и занавешивала шторы. Лишь бы тоже не видеть. Бегающие туда-сюда юнцы, которые прогуливали уроки в школе теперь становились кинематографистами. Они все записывали на свои маленькие карманные камеры. Кажется, уже ничего не будет по-другому. Они запоминали моменты пленками, увешивая ими квартиры. Их держало кино, из одерживала музыка. Они не были лучшими, но становились правильными. Ничего больше не могло у них быть, кроме эти пленок. Рано или поздно им придется сыграть те роли, которые уготованы для них. И они не были к ним готовы. Пьер постучал в нужную дверь. Женский голос из-за неё спросил: — Кто там? Пьер? Что ты здесь делаешь без приглашения? Небось, Женар наябедничал, что я его выставила за дверь? Орш прервала этот потом вопросов: — Нет, девочка. Твой брат здесь имеет роль проводника. Я попросила его привести меня сюда. Мне нужно поговорить с тобой, ты впустишь меня? — Почему вы со мной на ты? Кто вы вообще такая, чтобы приходить ко мне так бесцеремонно? Пьер, это из налоговой? — Меня зовут Сильвия Орш. Ничего не напоминает моя фамилия? Двадцать лет назад ты привела домой семилетнего мальчугана, которого где-то нашла, так? Агнессит всё поняла. Она не хотела говорить. Она вспомнила. Ей стало страшно. Тот мальчик сулил ей беду и она всегда это знала. Она с самого начала не хотела ему помогать, вести его в город, но что-то тогда сжалось в ней, он почти не говорил, все время мычал фамилию и рассказывал про старый дом и большую собаку, большую собаку, которая ему показывала дорогу. — Проходите, госпожа Орш. Пьер, ты тоже. Мне особо нечего вам рассказать, кажется мы тогда оба очень испугались. Все время трындел про какую-то собаку, про жуков, которые его носили и оберегали. Про какую-то женщину и дом в лесу. Я не знаю ничего про это. Его трудно было разговорить, а еще он меня очень боялся. Он помнит меня? — Нет. Врачи пытались выудить что-то из его воспоминаний, мы даже водили его к гадалке, но это оказалось пустой тратой денег. — Мне жаль, что я вам ничем не смогла помочь. Возможно, наша мама будет полезней. Она сейчас живет за городом, активно отвечает на письма. Пьер вскипел. Она врала. Она точно врала. Опять врала, как все детство. Ему было противно. Он вышел на балкончик и закурил. Там стояла огромная коробка с фотографиями и альбомами, они начинали выцветать. Уходила эпоха, которая наполняла его жизнью. Было жалко. — Пьер, я уезжаю. Вы со мной? — он оглянулся. Нужно было что-то сказать Ленор, пока все это роилось в его голове. Мелкими муравьями, которые бегали в поисках крупиц здравого, нелепого, умного. Хоть какого-нибудь. — Пьер? — Да, я с вами, если позволите.