Я зайду к тебе выпить кофе и умру у твоих подошв

У каждого есть кто-то, кто проникает в кожу и остается там навсегда.

      Чонгук дышит тяжело. Стоя на коленях, он опирается обеими руками на рукоять меча, наполовину вогнанную в рыхлую мокрую после дождя землю. Его нос до больного ноет от запахов крови и смерти, смешавшихся в воздухе и забивающих разбитые ноздри. Он улыбается, несмотря ни на что. Пусть потерял множество своих людей в этой войне. Пусть все случившееся останется вечно жалящим шрамом на его груди. Почти у сердца. Тогда лишь чудо помогло ему вырваться из лап смерти. Смог. Не сдался. И сейчас, спустя столько месяцев непрерывных сражений, спустя долгих три года, Чонгук вернется домой.       В столицу Чон въезжает, как победитель. Он держится в седле безупречно, сверкая начищенными до блеска доспехами. Смотрит на лица людей, встречающих его. На них то тут, то там, блестят слезы. Кто-то из них потерял на войне близких. Чонгук не пролил ни единой слезы за эти годы. Его близкий, до боли родной, всегда защищен лучше любого в этом королевстве. Его единственный встречает своего лучшего военачальника сам.       Он сидит на троне, сгорбившись. Чонгук лишь переступает порог тронного зала, когда замечает: осунувшееся лицо, бледная кожа стала практически прозрачной, синюшные вены выступают на внутренней стороне запястий, как горные реки в зимнюю пору. Он замечает и то, как резко вскидывает голову король — его глаза-хризолиты сияют светом тысячи звезд. Корона, никому не нужной кучкой золота, валится на пол.       — Все вон, — голос короля звучит хрипло, почти болезненно. Такой тихий, но такой пронзительный. Никто не смеет ослушаться. Никто, кроме Чонгука, не сводящего пристальный взгляд с лица правителя. С лица, что преследовало его месяцами. С крохотным портретом которого он засыпал и просыпался каждый раз, когда появлялась такая возможность.       Чонгук смотрит и смотрит, не смея даже моргнуть, пока слуги, охрана, советники, все покидают тронный зал, оставляя наедине короля и его верного подданного. А потом подходит. Медленно, не торопясь, потому что больше просто некуда. На колени перед ним опускается еще медленнее. Склоняет голову. Его сердце бьется в груди загнанной птицей. Весть о том, что король помолвлен дошла до него ровно семь месяцев и три недели назад.       — Мой король, — не голос, лишь хрип, — я вернулся с победой для Вас.       Потрескавшиеся губы растягиваются в улыбку. Он принес победу своему королю. Принес мир в его дом. Защитил. Не позволил никому притронуться к тому, что дорого для него. Дрожащими от усталости руками Чонгук кладет к его ногам меч. Укладывает где-то рядом с собственным сердцем, отданным королю, кажется, целый век назад.       Он знает, может воспроизвести до мельчайших подробностей, как сейчас сверкают глаза короля, как дрожат его бледные худые руки, как поджимаются губы и изваянием застывает спина. Потому что с детства вдалбливали одну лишь истину — держи лицо. Пусть мир рушится на твоих глазах, ты не должен показать слабости. Не может. Ломается.       Чонгук ловит его в тот самый момент, когда король падает с трона прямо в его объятия, больно ударяясь коленками о каменный пол. Он плачет тихо, закусив губу, не проронив ни звука. Цепляется бледными пальцами за ворот рубахи, выглядывающей из-под металлических доспехов его верного защитника, его правой руки. Сжимает зубы и кулаки. Обещает сам себе, что больше никогда. Никогда не позволит ему отдалиться ни на единый шаг. Никогда не позволит рисковать своей жизнью каждый день в течении трех лет, лишь бы он сам был цел. Он не был. Разрушался каждый раз, когда письма приходили с северной границы. Продолжал надеяться. Чуть не сорвался туда сам, стоило прочитать о ранении, что получил Чонгук в одном из сражений.       — Поздравляю Вас с помолвкой, мой король. Увы, никаких подарков, кроме этой победы и моей вечной верности, у меня нет.       Чонгук улыбается, держа короля в своих объятиях. Он рад за него, вопреки тому, что кричит собственное израненное сердце. Вопреки тому, что короля он нежно и очень давно. Что от собственных слов становится тяжело в груди. Что руки начинают дрожать, хоть он и обещал себе, много раз обещал, что не станет.       Чонгук короля нежно. Он его до боли и невозможности сделать лишний вдох при мысли о том, что тот будет несчастен. Чонгук единственный, кто знает о том, что обожаемый всеми король, на самом деле, сын ведьмы. Единственный, кто знает, какая сила живет в нем. Горит в его глазах. Хризолит. Камень, что хранит в себе множество тайн. Тот, что украшает главную драгоценность королевского двора — венец Его Величества. Тот, что пылает в глазах Тэхена, наполненный истинной, незамутненной яростью, стоит только словам о помолвке вылететь изо рта Чонгука.       — О какой помолвке ты говоришь? — буквально шипит мужчина, отталкивая от себя Чона. В зеленых глазах полыхает ненависть.       Чонгук подняться не пытается, лишь смотрит снизу вверх на короля. На то, как хмурится его лоб. Как резко сменяются эмоции на бледном лице. Как сжимаются в кулаки руки. И глаза… Как завораживающе светятся ведьмовские глаза, которые позволено видеть лишь одному человеку в целом мире. И как же греет в груди чувство осознания, что этот человек он. Только ему позволено наблюдать за таким королем. Только ему позволено видеть настоящего Тэхена. Искры сверкающие в его волосах и между тонких аристократичных пальцев, когда сдержать силу нет никакой возможности. Как он сжимает зубы в попытке не сорваться, но сдается. Как кричит до сорванного голоса. Как свечи тухнут от разыгравшегося в зале ветра, срывающего плотные шторы и портьеры. Как охрана ломится в двери снова и снова, будто не знают, что все попытки тщетны.       Чистая сила, ничем незамутненная, окружает их двоих, не причиняя рыцарю никакого вреда. Король даже в ярости не способен навредить этому невозможному, совершенно невыносимому, до боли любимому мужчине. Успокаивается он спустя долгих пятнадцать минут, показавшихся Чонгуку вечностью. Обессилев, оседает на пол, прямо в заботливые руки, подставленные на этот случай.       Чонгук знает его. После такого сильного выброса магии король пролежит без сил еще несколько часов. Стража вваливается в тронный зал, когда Чон поднимает на руки своего короля. Его самая ценная ноша тяжело дышит с закрытыми глазами, слабо держится за него и отпускать в ближайшее время не планирует. Не планирует никогда, пусть Чонгук еще не знает об этом.

*****

      Тэхен не отпускает его руку даже во сне. Он мечется на постели, стонет и порой роняет слезы на белоснежные наволочки. Чонгук не решается отойти от спящего, усаживаясь у подножия огромной кровати и тяжело вздыхая.       Кошмары преследуют молодого короля с раннего детства, с возрастом лишь укрепившись в его сознании. Рано потеряв мать, он стал не нужным никому ребенком. Отец… Отец был занят, как и подобает правящему на тот момент королю. А когда того не стало, совсем юному еще Тэхену пришлось возложить на свои плечи огромную ответственность, а на голову, оказавшийся столь тяжелой ношей, королевский венец.       Чонгук появился в его жизни спустя всего пару недель правления. Юный, с необузданным нравом, совсем еще мальчишка. Перед правителем он стоял, гордо выпятив грудь, нахмурив брови и распрямив плечи. Смотрел строго, но во взгляде читалась преданность. Тэхен сделал его частью своей личной охраны. И именно этот мальчишка, спустя несколько месяцев, смог пробиться сквозь полыхающую завесу его магии, думая, что король находится в опасности. Получил ужасающие ожоги на руках и теле, но прошел. Да так и застыл, завороженно глядя в колдовские глаза короля.       — О какой помолвке ты говорил? — шепчет еле слышно король, просыпаясь. Чонгук слышит, но что ответить не знает. Об его одержимости королем знают многие, но лишь двое понимают, насколько глубоко в сердце она проникла, насколько иной является. Отличной от того, что представляют себе люди, окружающие Тэхена каждый день.       — Юнги писал мне. Сообщил о скорой свадьбе во дворце.       — И ты решил, будто он пишет обо мне, — не спрашивает. Утверждает. Каменный пол, даже при наличии на нем ковра, остается холодным. К тому же, мужчина сидит на нем уже несколько часов, но попыток встать не предпринимает. Король поворачивается лицом к нему. Смотрит. В его взгляде плещется боль, а до Чона медленно доходит смысл сказанных слов. Не о нем. Разве такое возможно? Он не уточнял о том, чья свадьба должна была состояться во дворце. Сделал поспешные выводы сам. Мучился от того, что по возвращении придется наблюдать за счастливым взглядом Тэхена, направленным на кого-то другого. Видеть нежность и любовь, пылающую во взгляде ведьмы, стоит ему посмотреть на любимого человека. Он не допустил даже единой мысли о том, что Юнги мог писать о ком-то другом. Писать о себе и том мальчике, которого встретил в небольшом селе недалеко от северной границы пару лет назад. Того, кого забрал с собой во дворец, полюбил всем сердцем.       — Я решил, что он пишет о тебе, — повторяет Чонгук, опуская взгляд в пол. Невозможно смотреть на такого Тэхена, думая о том, что мог стать причиной его срыва, его плохих эмоций, его слез. Невозможно смотреть на него и снова допускать надежду на счастливое будущее. Король с мужчиной… С мальчишкой, подобранным на улице одним из стражников. Да, его пожалели, забрали в замок, воспитали воином, но это не сделало его другим человеком. Он никогда не перестанет быть мальчишкой-сиротой, пойманным на краже хлеба из лавки. Готовым пойти на все, лишь бы не умереть голодной смертью в сыром грязном переулке.       — Ты давно не тот мальчик, Чонгук. Ты мужчина, честно зарабатывающий на свой хлеб. Ты мой щит и меч. Единственный, кому я доверяю свой сон и свои страхи. Три года, Чонгук… Я сходил с ума, запертый в этой комнате, словно в темнице, без единого проблеска света. В надежде лишь на то, что ты вернешься домой. Я ждал писем, пусть знал, что ты не напишешь. Ждал от других. Каждый день. Молился всем богам. Молился день и ночь, чтобы они не посмели забрать у меня тебя, — на щеках его блестят слезы, а на губах, вопреки всему, растягивается улыбка. У Чонгука дыра в груди затягивается о того, что единственный важный для него человек улыбается, даже сквозь слезы. Мужчина видит счастье, написанное огромными буквами на лице правителя, и тянется к нему неожиданно дрожащими руками.       — Мой король…       — Я бы умер, Чонгук, — король вдруг срывается в дикий, необузданный смех, делающий его похожим на сумасшедшего, но даже таким Чонгук любит его до дрожи, — Я бы умер в тот самый миг, когда твое сердце перестало бы биться. Как ты не понимаешь… Как ты можешь не понимать, когда я вижу в твоих глазах отражение своих собственных чувств. Как ты мог подумать, что я смог бы быть с кем-то другим? Лучше провести всю жизнь в одиночестве, скрываясь от чужих глаз за этими стенами, чем позволить чужим рукам прикоснуться ко мне. Позволить чужим глазам увидеть меня таким. Позволить кому-то быть рядом со мной.       Дышать становится все тяжелее с каждым словом, произнесенным королем. Чонгук и сам молился, пусть и не верил в божественную помощь. Молился о том, чтобы еще хоть раз увидеть лицо короля, заглянуть в его глаза. Еще хотя бы раз увидеть хризолитовое свечение в них. Он бы умер за своего короля. Без промедления, не раздумывая ни мгновения, отдал бы свою жизнь за него. Он бы умер за него, но Тэхен просит ради него жить.       — Ведьмы могут любить лишь однажды, — голос Тэхена затихает. На щеках образовывается очаровательный румянец. Он весь вдруг становится таким юным, словно ему снова девятнадцать. Словно Чонгук видит его впервые.       Он сидит у подножия его кровати. Павший к его ногам. Отдающий всего себя на милость Его Величества. Смотрит в глаза-хризолиты, не смея поверить в истинность происходящего. Дышит загнанно и еле заметно вздрагивает, когда король обхватывает пальцами его мозолистую ладонь. Ручка короля кажется иррационально крошечной в огромной руке воина, привыкшего держать меч, нежели что-то столь хрупкое и нежное, но понимает, что в этот момент в его руках находится величайшая ценность.       Чонгук прижимается лбом к бледной руке короля, после заменяя его на собственные губы, оставляющие поцелуй на тыльной стороне ладони Его Величества.       — Мальчишки с улицы, однажды приведенные во дворец, вероятно тоже своего рода ведьмы. Ведь влюбляются лишь однажды, стоит только взглянуть в колдовские зеленые глаза. И тогда ты уже не можешь отвести взгляд. Готов отдать жизнь за один лишь взмах ресниц и улыбку. Готов умереть ради пленившей сердце ведьмы. И даже готов ради нее жить.

Боже, храни короля, так, как я никогда не умел. От проклятий, воды и огня и от острых вражеских стрел. Если выйдет на смертный бой, тенью стань за его плечом, одари золотой судьбой, самым крепким и злым мечом. Дай ему вороного коня, храбрых рыцарей, славных жен. И спаси для него меня, пусть я ранен, пусть окружен. Защити от худой молвы, от холодных, как сталь, речей. И пусть мне не сносить головы, если этот король — ничей. Королевство его — весь мир, его замок — вершины скал. Его сердцу дай волчьих сил, дай душе — негасимый жар. Дай мне вечно идти за ним, талисманом быть, быть щитом. Укрывать от морозных зим, очищающим быть крестом, амулетом в его руке, ветром в спутанных волосах. Отражением звезд в реке, желтой пылью в его следах. Подарить ему сотни стран, выкрасть лучшую из принцесс. Мой король не получит ран. Ведь теперь его рыцарь здесь. Пусть дорога сводит с бедой, пусть сегодня он нищ и слаб, я его накормлю лебедой, на постель из еловых лап уложу и укрою мхом, разведу для него костер, песнь спою про подводный дом и живущих в нем трех сестер. Пусть изношен и грязен плащ, пусть истоптаны сапоги, и пусть в каждой из темных чащ, преграждают нам путь враги. Я — его верный щит и меч, острый нож и звериный клык. Боже, дай мне его сберечь, за молитву прими мой рык. Его речь — ледяной ручей, его облик суров и строг. Защити короля королей, короля всех моих дорог. От злой ведьминой ворожбы, от безумных и страшных снов, от пустой и слепой борьбы, от тяжелых стальных оков. Огради от меча и стрел, и прошу, защити от меня. Ибо волей небесных тел, его смертью сужден быть я. (Джио Россо — Боже, храни короля)