Пожалуйста... (юнмины)
15 мая 2021 г., 23:58
Чимин дышит тяжело, когда наконец попадает в подъезд. Дождь хоть и не был холодным, но оказался так не вовремя и некстати, что Пак до ниточки промок по пути домой. Он рвано отряхивает от воды рубашку, липнущую к телу, и пытается отдышаться, направляясь к лестнице. Одежда клонит его к полу. Слишком тяжелой оказывается для измученного организма.
Лифт, как всегда не работает, но Чимин все равно останавливается возле тяжелых металлических дверей, касаясь кончиками пальцев прохладных створок. Улыбка сама собой растягивается на губах. На дверях, обведенное едко-розовой краской в форме сердца, написано его собственное имя. Когда-то этот вид заставлял его внутренне трепетать и немного смеяться от счастливых воспоминаний о том, как эта надпись вообще появилась здесь.
Ему тогда было семнадцать. Утром в субботу никуда идти было не нужно, поэтому хотелось поспать подольше. Родители тогда оставили его одного на все выходные, уехав в деревню еще пятничным вечером. Впрочем, поспать так и не удалось, когда в дверь кто-то стал яростно долбить, заставив Чимина раздраженно подняться и поплестись открывать незваному гостю, да так и застыть на пороге с открытым ртом.
Юнги раньше был тем еще раздолбаем. Всюду таскал с собой баллончики с краской, но стены в подъезде своего парня никогда не портил. Стены он не стал трогать и в этот раз, разрисовав всего-то двери лифта.
Сейчас родители окончательно оставили квартиру на Чимина. Уехали, занимаются собственным огородом и клумбами, а Чимин тратит последние силы и терпение на то, чтобы добрести до ванной комнаты и свалиться, как есть, в ванну, свернувшись в клубочек. Лежать в ней совершенно неудобно. Холодно. Ноги и руки затекают практически мгновенно, но подниматься нет ни сил, ни желания. Он сам не понимает, как смог доработать до конца смены, не жалуясь Тэхену на жуткую головную боль и дрожь в коленках. Хотя, думается Чимину, друг заметил это и без необходимости слышать подтверждение своим теориям. Слишком уж долго они знакомы, чтобы не замечать друг за другом подобное.
Дышать становится тяжелее, когда холод еще сильнее сковывает исхудавшее за последний год тело. Дрожать начинает сильнее, а ведь так хотел избавиться от трясущихся коленок. Он вообще много всего хотел, да только желания эти рассыпались пеплом от сгоревших подростковых грез.
Они ведь и начинали то что-то, что не должно было перерасти во что-то серьезное. О чем серьезном можно думать, когда тебе шестнадцать, кулаки сбиты из-за очередной стычки с группой идиотов из школы, которые никак не уймутся и не перестанут задирать. Когда нос разбит, а под глазом и на скуле наливается синяк. Когда бить перестают как-то уж слишком неожиданно. Просто расступаются и валят, чуть ли не спотыкаясь. Хотя, один таки споткнулся и протаранил бы носом тротуарную плитку, не подставь вовремя руки. Чимин так смеялся тогда, пока не начал задыхаться от боли в груди. Кажется, ему тогда сломали пару ребер.
Нынешняя боль куда хуже. Уж лучше переломанные ребра, чем давящее чувство под ними, целехонькими, да только на что они ему. Чимин влюбился в того, кто спас его от участи сдохнуть на улице, как побитому щенку.
Между ними разница в три года. Пропасть, когда одному шестнадцать, едва среднюю школу окончил, а второй, хоть и выглядит раздолбаем, но уже поступил в универ. А второму девятнадцать. Он, на самом деле, оказался чертовски умным и интересным. И хоть на стенах рисовал так себе, просто эмоции выплескивал, зато на рояле играл с такими же, как у Чимина, сбитыми костяшками безупречно. Настолько, что одной только музыкой разбил чужие надежды на спокойную жизнь и окончание школы. А Пак очень, мать его, надеялся хотя бы последние пару лет проучиться без постоянных стычек и драк.
Оказалось, что в компании Юнги заниматься самовоспитанием еще сложнее. Старший притягивал к себе неприятности, словно магнит. А Чимин в это время всегда каким-то чудом оказывался рядом. Промывал и обрабатывал раны, перевязывал растянутое запястье и трясся от страха, когда оно стало болеть только сильнее немного позже. Меньше всего ему хотелось, чтобы Юнги потерял возможность играть на рояле. Он бы все отдал, все, что у него есть, только бы подарить Мину вечность рядом с музыкой, даже если сам он рядом с ним не будет.
А его и нет.
Юнги сейчас продюсер. Начинающий пока, но такой талантливый, что, Чимин уверен в этом, скоро станет очень известным в кругах музыкантов. Для Пака он всегда был номером один. Касалось ли дело музыки, науки или чувств. Всего в этом мире.
Прошел уже год. Они были вместе так долго, что не заметили, как это произошло. Влюбились, начали встречаться, съехались и жили вместе, пока все не стало так. Пока не превратилось в то, что они имеют сейчас — ничего.
Вот уже целый год Чимин возвращается один в пустую квартиру своих родителей, где и они с Юнги жили несколько долгих лет. Самых счастливых лет в чиминовой жизни. В квартиру, где они начали ругаться. Сначала по мелочам, а потом взрослая жизнь затянула так сильно, что времени и терпения друг на друга не осталось вовсе.
Хлопок двери, сопровождающий последний раз, когда Чимин видел Юнги, до сих пор заставляет его тело сотрясаться. Больше он никогда дверью не хлопает. И от любых громких звуков чуть ли не в истерику впадает. Юнги он до последней капли любит, как и раньше. Задыхаясь от рыданий в ледяной металлической ванне, он все никак не может поверить в факт случившегося.
Год. Сегодня ровно год с того дня, как дверь их общей квартиры закрылась за спиной Юнги, отрезав их друг от друга. Пак после этого, кажется, и не живет вовсе. Так, существует на автопилоте. Раз в неделю ходит в универ, который уже окончил. Вымаливает у старого профессора с музыкального ключ от одной из аудиторий. Любой, ему все равно. Их объединяет только одно — пианино. За клавишами он сидит до самой ночи. Играть по прежнему не умеет. Просто закрывает глаза, а музыка сама льется в сознании.
Перед внутренним взором предстают тонкие бледные пальцы, нежно перебирающие черно-белое полотно. Он не пытается играть что-то определенное, просто импровизирует, а Чимин слушаетслушаетслушает. И завыть готов от боли, прошивающей грудную клетку насквозь. Он бы отдал все, что у него есть, чтобы музыка никогда не покинула его любимого мужчину. Только вот как свыкнуться с тем, что для него самого в той, счастливой, жизни не осталось больше места.
Он следит сквозь пелену слез за тем, как призрачные пальцы Юнги парят на клавишами, кажется, совершенно расстроенного пианино. Даже он, с его не самым музыкальным слухом, слышит фальшь.
Ноты фальшивят также сильно, как вся его жизнь сейчас.
Он может бесконечно обманывать всех вокруг, что у него все хорошо, что он в порядке, только себя почему-то не получается. И, оставаясь один на один с собственными мыслями, он снова слушает затертую до дыр мелодию. Ее Юнги написал сам. Сказал, что думал о нем, о Чимине, когда придумывал и записывал маленькие хвостатые нотки в нотную тетрадь.
Одежда уже не мокрая. Собираясь в универ, Пак не забыл прихватить с собой зонт. Вот только от этого не легче. Щеки все равно мокрые. И нос, наверняка, покраснел.
— Ну и что ты опять сопливишь, — сказал бы сейчас Юнги, будь он здесь. А он просто не может иначе. Не знает даже, как продолжает заниматься хотя бы чем-то. Как не заперся в спальне, где не спал ни разу за последний год, ютясь на диване в гостиной. Как не захотел остаться в той спальне на всю оставшуюся жизнь. Чтобы не пришлось больше играть в здорового. Чтобы не говорить всем вокруг, что он в порядке, что здоров, что все хорошо, потому что все нихрена не хорошо. Потому что он болен, по всей видимости. На голову больной, одержимый. Никак иначе нельзя оправдать то, как вздрагивает, почувствовав прикосновение к плечу. Легкое, почти незаметное. Ничем не оправдать, как вскакивает на ноги и чуть не валится без сил. Впрочем, ноги все же отказываю, подкашиваясь, и Чимин оседает на пол у ног своей вечной галлюцинации.
Пак его не в первый раз видит. Давно считает, что с ума сошел, раз ему его старший везде мерещится, но впервые это выглядит настолько реально. И если сумасшествие и психбольница это та цена, которую он должен заплатить, чтобы видеть Юнги рядом, он готов сделать это. Готов признать себя сумасшедшим, только бы образ перед глазами оставался с ним подольше.
Он выглядит таким, каким Чимин его никогда раньше не видел, но списывает это на разыгравшуюся фантазию. Его волосы больше не осветлены жгучей краской и не выкрашены в бирюзовый или рыжий. Они обычные, коричневые, красиво и ровно подстриженные. Челка падает на лоб и немного лезет в глаза. Руки так и тянутся смахнуть непослушные пряди, чтобы не мешали смотреть. В глаза. Глаза у него все те же. Затягивающие омуты. Чимин давно утонул в них, а вот выплыть уже не смог и не сможет никогда. Никто бы не смог, если бы на него смотрели так пронзительно. И столько тоски читается в этом взгляде и выражении лица, что Чимин невольно видит в нем отражение самого себя. Снова начинает дрожать всем телом, а по щекам катятся новые слезы. Он думал, что выплакал все, сидя перед осточертевшим давно пианино в пустой аудитории.
Подняться самостоятельно Пак так и не может. Ноги отказываются держать вовсе. А вот его личный глюк вдруг кажется слишком осязаемым. В ушах звенит, а перед глазами пляшут цветные пятна. Возможно, от того, что он нормально не ел уже почти неделю, или потому что его бережно подхватывают за плечи, поднимают с пола и сажают обратно на широкий стул, стоящий у пианино.
Дышать становится почти невыносимо. Призрачный Юнги хочет убрать руки, когда Пак оказывается более-менее прочно сидящим и не рискует свалиться, но Чимин хватается за его руку, как за спасательный круг, не зная, что делать дальше. Ему в общем-то плевать, что дальше. Кажется, если сейчас прервать это касание, то его сердце просто разорвется.
Могут ли галлюцинации быть еще более жестоки и добры одновременно.
Рука Юнги в его неожиданно костлявых лапках впервые не кажется чересчур худой, но остается такой же большой и приятной. Он сам превратился в ходячий скелет, доживающий последние сложные дни.
— Что с тобой стало… — шепчет галлюцинация. Пак слышит. Так тщательно старается запомнить момент.
— Ты ушел. И все просто… больше не имеет значения, — тихо отвечает Чимин своему самому любимому призраку. Призраку своего счастливого прошлого.
Слезы вновь пускаются бежать по щекам, когда Юнги перед ним опускается на колени в своих дорогих, кажется, действительно дорогих, брюках. Его действия рваные и торопливые, будто испуганные, но ладони уже на том месте, где когда-то были соблазнительные румяные щечки, а сейчас острые колючие скулы. Губы уже рядом с руками: на тех самых жутких скулах, на покрасневшем носу, подбородке, глазах. На лбу. Он так и замирает, прижавшись увлажнившимися от чужих соленых слез губами к чиминову лбу. А тот оказывается подозрительно горячим.
— У тебя жар, — хмурится призрак. И Чимин не хочет отключаться. Так отчаянно держится за реальность, в которой совершенно точно сошел с ума, но не удерживает глаза открытыми. Они закрываются сами собой, пугая Юнги еще сильнее.
Последнее, что он помнит, — смутно знакомый голос, зовущий его по имени, и прикосновения к щекам, которых больше и правда нет. Он теряет сознание и мир уплывает.
Просыпается Чимин тяжело. Открывает глаза в собственной спальне. Когда только забрел сюда. Видимо пораженный болезнью мозг привел его в единственное место, где он чувствует себя в безопасности. Будто он и правда лежит, уложив голову на грудь Юнги, а тот мило перебирает его волосы, не зная, куда деть руки. Он потирается щекой о чужую родную грудь и снова прикрывает глаза. Осознание приходит не сразу, но когда настигает, Пак подскакивает на постели, словно Юнги не самый обычный человек, а живой огонь, о который так просто обжечься.
Чимин обжигается еще сильнее, когда фокусирует взгляд на мужчине, прислонившемся к спинке кровати. Тот по-хозяйски откладывает телефон, который до этого держал в руках, на тумбочку. И Чимин совсем не удивляется этому простому жесту. Будто и не было того года, когда он умирал, рыдая в холодной ванне, мечтая об одной только встрече с тем, кто сейчас вот так спокойно смотрит на него, сидя в его кровати.
— Я все же сошел с ума, — голос хриплый и словно доносится издалека.
— Ты не сумасшедший, Чимин. Не говори глупостей, — Пак в ответ смеется, но в итоге срывается в кашель, заставляя Юнги срочно подать ему стакан, стоящий на той же тумбочке. Он жадно глотает воду, в которой, вероятно, есть какое-то лекарство, но это не имеет значения.
— Уверен, все так думают, когда сходят с ума. А если нет, что тогда ты делаешь здесь? Это не может быть правдой…
Окончание фразы тонет в очередном приступе кашля. Руки дрожат еще сильнее, чем раньше. По коже бегают мурашки. У Юнги взгляд напряженный и немного раздраженный.
— Тебе нужно поесть горячего. Я сварил суп. Пришлось идти в магазин. У тебя в холодильнике мышь повесилась, — все это Мин сопровождает тем, что встает на ноги и хочет уйти из комнаты, но Чимин не позволяет. Снова хватается за него. Снова не отпускает. Кажется, что умрет, если сейчас позволит Юнги уйти.
Что бы это ни было, галлюцинация или каким-то образом случившаяся реальность, Пак ни за что его не отпустит.
— Пожалуйста, — вырывается тихое и слезливое. Юнги сдается. Опускается рядом, на край кровати и гладит его по щеке. Он никогда не мог ничего противопоставить слезам Чимина. Никогда не мог с ними совладать. Вот уж слабое место сильного во всех отношениях мужчины.
— Я никуда не уйду, Чиминни, слышишь? Тебе нужно покушать. У моего мелкого всегда были щеки. Скажи, что вернешь мне их.
Юнги говорит тихо и уверенно, заставляя и Чимина немного унять дрожь в руках и бешено колотящееся в испуге сердце. Это он может. Правда. Если Юнги попросит, он может и с крыши прыгнуть. Если это сделает хена счастливым. Хотя он знает, что подобному Мин точно не будет радоваться.
Кивает. Да, он определенно может сделать то, о чем его просит Юнги. В конце концов, это всего лишь какие-то щеки.
Спустя неделю Юнги все еще с ним. В его квартире появляется еда и немного больше света. Он снова спит в спальне. Спит не один.
Как оказывается в итоге, все не так уж просто. И если ты целый год питаешься абы как, а иногда и вовсе отказываешься от еды, организму лучше не становится. Даже если снова начать есть. Приходится идти к врачу.
Чимин до последнего думает, что Юнги его глюк. До тех самых пор, когда он заводит его в кабинет врача, здоровается с ним, и рассказывает за него, Чимина, всю историю. А потом позволяет доктору его осмотреть и слушает рекомендации. Список лекарств и диету которую Пак должен соблюдать, забирает тоже Юнги.
Они не говорят об этом. Понимают друг друга, как понимали всегда. Не говорят и о том, что Юнги больше на самом деле не уходит. Никуда. Работает дома. Сидит за компьютером, часто в наушниках. Теперь в одном из ранее пустых углов гостиной ютится синтезатор, а рядом гитара. На струнных Мин не играл.
Юнги раньше был тем еще раздолбаем. Всюду таскал с собой баллончики с краской, но стены в подъезде своего парня никогда не портил. Сейчас Юнги — продюсер. Оказывается, уже весьма известный в узких кругах. Он хорошо зарабатывает, ни в чем себе не отказывает. Он и Чимину ни в чем не отказывает отчего-то. А еще Юнги остается, как и обещал. И никуда больше не уходит.
