.новое рвение.

      Внимание, дорогой читатель, повествование в этой главе ведётся от лица Арсения Попова.       Данная природой внешняя суровость позволяет Серёже оставаться достаточно непоколебимым, разумеется, только на людях. Меня даже берёт белая зависть: скрывать свои эмоции этот парень умеет однозначно намного лучше меня, актёра, убившего на фальшивые эмоции почти семь лет жизни.       Матвиенко резко поднимает на меня глаза, они полны сожаления, из-за этого даже мурашки по моей спине бегут с особой силой. Я поворачиваю голову вбок, разминая шею, и сажусь за письменный стол, на котором уже привычно разместилась книга, доверенная мне.       — Всё так же глухо? — спрашивает меня Серёжа, отрываясь от любования потолком, и, сбрасывая тапочки, укрывается одеялом.       — Вероятно, на это мне потребуется вся жизнь, — озадаченно, впрочем, как всегда, когда речь заходит об истинных, отвечаю я, — и Антон, — заканчиваю я мысль.       — И Антон, — вторит мне парень, — Антон — это хорошо.       Я теряю суть его размышлений и, предпочитая не вдаваться в подробности, продолжаю искать новые строки в книге, которых так хотелось бы увидеть. Но ничего конкретного сказать мы так и не можем. Книга, к слову, тоже не помогает. Меня удручает тот факт, что я не могу понять, каким именно образом надписи в ней появляются.       — Ты слишком много думаешь, — кладёт Антон руку мне на плечо, — отдохнул бы, солнце, — он наклоняется ближе ко мне, и я чувствую его лёгкое и тёплое дыхание.       — Я хочу выбраться из этого места, — ворчу я, накрывая его ладонь своей, — ничего страшного, даже если останусь здесь, я вроде и не против. Ты уже рядом. Этого достаточно.       Мой истинный пропускает лёгкую улыбку, спешно убирая свою руку и пряча её в карман розовой толстовки. Я вижу его стремление спрятать свои чувства. И его стремление такое же, как у большинства в этом месте, такое же, как моё, поэтому воспринимается мной совершенно спокойно. Он даже верит, что его действия не заметны для меня. Он сразу же успокаивается, оказываясь в зоне комфорта — в шаге от меня, так, чтобы можно было дотянуться при необходимости и чувствовать сладкий привкус на языке, но так, чтобы я не слышал его частое дыхание и быстрое биение сердца. Но так даже удобнее. Кажется, будто ещё немного близости с ним, и меня разорвёт от тепла, от разрядов тока и непредсказуемости. Сладко, всё слишком сладко и приторно, совсем не так, как я привык.       — Я мешаю тебе, Арсений? — тихо спрашивает Шастун, делая шаг назад и, спотыкаясь о бортик моей кровати, приземляется на мягкую поверхность.       — Нет, совсем нет, — отвечаю я, поворачиваясь к нему, вглядываясь в его лицо. Оно выражает странное непонимание, но некую радость, и слабая улыбка уже кажется более нежной, чем прежде. — У тебя ужасные синяки, Тош, и красные глаза, — внезапно касаясь кончика его носа пальцем, проговариваю я, — я выключу свет, отдыхай.       Он укладывается на мою подушку, обматываясь простынёй по уши:       — Неужели тебе не холодно без одеяла по ночам? — кряхтит Антон, дёргаясь от прохлады в комнате.       — Не холодно, — отвечаю я, щёлкая выключателем, и только замечаю, что Серёжа куда-то пропал.       Мой истинный тихо смеётся, отворачиваясь к стене.       — Что-то не так? — недоуменно спрашиваю я, подходя к нему и садясь на край кровати.       — Просто подумал, что ты — действительно Ледяной Граф.       Я наклоняю голову вбок в попытке увидеть его лицо, спрятанное под простынёй. Получается разглядеть лишь его глаза, которые откровенно смеются: это подтверждают появившиеся в их уголках мимические морщинки. Его дыхание учащается, и он сильнее кутается в белую материю, поджимая ноги под себя. Мне нравится наблюдать за ним, и парень такой разный. Я касаюсь его лба, опуская ладонь на его щеку, которая стала открыта после того, как Антон натянул простыню на ноги.       — Тепло, — мурлычет он, явно напоминая мне кота, с которым я провёл детство: такой же ласковый со мной, такой же нелюдимый с остальными.       Я улыбаюсь ему в ответ. Не знаю почему, но я до сих пор боюсь смотреть ему в глаза. Он тоже опасается слишком откровенных действий, разговоров, а я каждый раз молчу, боясь нарушить тонкую грань между нами. Я знаю, назвать это доверием нельзя. И мысли об этом немного омрачают наши чувства.       — Может дать одеяло? — встаю я с кровати, но парень крепко держит мою руку, — оно где-то в шкафу.       — Не надо, — он уверенно смотрит в мои глаза, и я замечаю, как краснеют его уши, — я могу согреться, если обниму тебя.       — Не думаю, — немного резковато говорю я.       — Ты против? — вздрагивает Антон, немного робко и неуверенно тянется сжимает руку своего истинного.       — Нет-нет, — бегает глазами по лицу парня, — просто я холодный. Руки холодные и…       Антон не слушает меня, тянет к себе, и я оказываюсь в сантиметре от его лица. Дыхание внезапно учащается. Я смотрю в его глаза, утопая в их зелени, сравнимых только с весенней травой на поле около моего дома в детстве. Мне проходится вести бой с самим собой, чтобы не сказать ему об этом. Я тяжело дышу и продолжаю молчать.       — Мне казалось, мы решили, что хотим быть вместе, но… — шепчет мой истинный, опуская глаза и голову.       — Да, решили. — и мне нечего больше сказать, это просто факт. Вероятно, мне нужно его доказать. Но как? — Не думай слишком много, — говорю я.       Антон намеревается что-то сказать, однако нас отвлекает свет исходящий от книги. Той книги, что я получил в самом начале своего пребывания от куратора.       Лицо парня приходит в изумление. Очевидно, для него это больше похоже на сказку, такое волшебство, которое невозможно объяснить. Он большой ребёнок, у него множество эмоций. Как я, как такой как я вообще могу быть с ним рядом? Как человек-солнце и я, потерявший способность нормально выражать эмоции, могут быть вместе?       

***

      Проходит какое-то время, и Антон засыпает под несколькими одеялами. На меня же нападает бессонница, а чувство тревожности окатывает с головы до ног с каждым разом всё сильнее. Книгу мы не открыли. Точнее она не поддалась нам, плотно закрывшись. От этого становилось ещё хуже. Некая тревога заставляет мои руки трястись. Что это за тревога, и откуда она появилась было совсем не ясно. Я смотрю на мирно спящего парня, становится теплее, однако я каждый раз вспоминаю прошлое, его поведение с Ириной, свои поступки. Сладость во рту, тихий разряд тока. Всё кажется нереальным и даже странным.       Один единственный человек перевернул и в корне изменил мою жизнь. Наполнил её чем-то светлым. Это настоящее чудо.       Я выхожу на балкон, где стоят почти замерзшие цветы. Кидаю взгляд на что-то далёкое. Мне охватывает грусть, хочется выпить что-то крепкое. Никогда не хотелось, но страх потерять что-то родное и близкое, пусть и появившееся совсем недавно, охватывает и тянет за собой в далёкую пучину отчаяния.       Меня буквально разрывает от непонятных мне чувств, новых эмоций, неизвестных мне. Это страшно чувствовать подобное, ещё страшнее кажется невозможность их объяснить. Разумеется, помощи искать не у кого.       Уже давно происходит нечто в моей голове. Я слышу шумы и голоса, которые мне говорят: «Найди, найди, найди». Но ведь я нашёл. Нашёл истинного. Что же можно ещё искать?