.новое рвение.

      Внимание, дорогие читатели, в этой главе повествование ведётся от лица Дмитрия Позова!       К сожалению, моя жизнь стала слишком суматошной, какой-то скомканной и непонятной. Череда быстрой смены событий совсем выбила меня из колеи рутинности и некой постоянности, коей обладала ранее. Я начал задумываться о чем-то далеком от реальности, кажется, становясь мечтателем, хотя раньше считал себя жесточайшим реалистом, смотрел на мир и видел таким, какой он есть: серый, жестокий и полный несправедливости к людям, неуверенным в себе и своих силах. Я скептически оценивал таких людей, а сейчас сочувствую им. Антон называет это проявлением доброты. Не понимаю его. Впрочем, людям сложно понимать других людей, никто не хочет в полной мере погружаться в чужие проблемы — своих хватает. Поэтому я даже не стараюсь понимать своего друга, и ему достаточно того, что я рад за него и Арсения.       — Дим, что ты натворил? — сердито произносит Шаст, подходя ко мне, я даже дёргаюсь от его серьёзного голоса, — Серёжа далеко не в порядке.       — Я ничего не делал, — отмахиваюсь я. Такой настрой Антона не приведёт ни к чему хорошему, разве что поссорит нас, — лишь дал понять, что не намерен подчиняться правилам Матушки Судьбы, — саркастично заканчиваю я, собираясь уже уйти в конец коридора, однако парень по-прежнему настаивает на своём:       — Ты обязан к нему подойти! — упирается он, но я знаю, что не обязан, что это бесполезно, я не могу дать ему ни ласки, ни заботы, ни уж тем более той любви, которую Серёжа от меня так трепетно ждёт.       — Шаст, это не твоё дело, не лезь в это, — холодно говорю я, замечая его тяжёлое дыхание, — займись Арсением, ему твоё внимание важно и нужно намного больше, чем мне.       — А Серому — твоё, — бормочет Шастун, облизывая пересохшие губы.       — Я не отрицаю, — соглашаюсь я, открывая окно нараспашку — от разговора становится душно, — только я не хочу, чтобы инстинкт решал, каким образом мне жить. Я сам, понимаешь, я — единственный, кто будет вершить надо мной поступки, какими бы ни были, — я чуть ли не задыхаюсь, пока Антон издаёт нервный смешок.       — Ты же понимаешь, что только ты не можешь решать свою судьбу? — задаёт вопрос он, и почему-то его интонация кажется мне слишком раздражительной и какой-то надменной, противной, — ты находишься здесь сейчас, — продолжает Шаст громким и настойчивым голосом, — увы, но вовсе не по собственной воле. Не ты решил быть тут. И не ты решаешь, как долго оставаться в этом месте, — он заканчивает свою мысль на самом пике своего эмоционального подъёма: его грудная клетка сильно поднимается, часто гоняя воздух, а губы не соприкасаются. Я тоже реагирую крайне резко. Меня бесит буквально каждое его слово. Слова режут уши, жалят в самое сердце, а голову заставляют напрячься, вспоминая о тех вещах, которые были задвитуты в самые углы и напрочь забыты.       — Но, знаешь, Антон, это ты и твоя семья виновата, что я тут, — прикрикиваю я на него, сильно ударяя по подоконнику кулаком, — твоя мать собирает информацию о нас, изгоях, и если бы не твой дед этого места вообще бы не существовало! — гнев разгорается во мне, а попытки остановить его тщетны. Шаст тоже на взводе. — Это твоя семья, понимаешь, конкретно она виновата в том, что в последствии её действий страдают люди!       — Я мог бы понять всё, но не это, Поз, — я вижу в его глазах огонь, он загорается сам, сжимая кулаки слишком крепко для простой нервозности. — Я не буду говорить, что это неправда, только вот это сделано для вашего же блага.       Я не понимаю его.       — А что хорошего в этом?! — кричу на него я, подходя ближе, хватаю его за ворот толстовки, заставляя парня наклониться ко мне, — что, Шаст, что? — я чувствую, как его начинает трясти, и эмоций переполняют не только его, но и меня тоже. Он перехватывает мои руки:       — Ты должен был встретить истинного и быть счастлив! — орет он мне в лицо, сжимая мои запястья, — просто ты оказался полным кретином, ты — придурок, Поз! Ты не понимаешь в чём реальное наслаждение быть с кем-то настолько подходящим тебе! Занимаетесь оба пиздостраданиями какими-то, хотя можете любить и быть любимыми!       Я не понимаю.       Мои руки мгновенно расслабляются, и Антон, не теряя времени, заносит кулак над моей головой, но бить пока не собирается, очевидно, ждёт моего ответа, будто от него зависит исход нашей стычки. Но я решаю обойтись без слов, вновь хватая парня за грудки, оттаскивая его к стене между окнами. Шаст кряхтит от боли, ударяясь головой о бетон, тихо матерится, продолжает смотреть мне в глаза. Агрессивно. И это так обычно для него, что я уже не придаю значения этому.       — Какого черта, Шаст?! — рвется из самых далёких уголков моего сердца, — вы, блядь, держите в заложниках всех, — я перехватываю руками его шею, слабо надавливая на трахею. — ёбаные власти!       — Тут лучшее образование, Поз, ты это знаешь! — уже кряхтит парень, и я только понимаю, что надавил ему локтём на легкие, которые у него и так работают отвратительно, из-за частого курения и пренебрежения здоровьем. Только сейчас в таком порыве злости я так же быстро забываю об этом, как и вспомнил. Антон же отворачивается голову, тяжело дыша, — знаешь, уйдя через год отсюда ты забудешь, что был здесь, а я буду знать об этом всю жизнь. Дима, у меня нет возможности уйти, как у тебя.       Какое-то время я смотрю ему в глаза, обдумывая каждое его слово, предложение, попутно вдыхая морозный воздух улицы. Я отпускаю его кофту, отворачиваясь. Стало совсем холодно. Антон, оседая на пол, быстро замерзает и кутается в серую толстовку, оттягивая рукава вниз. Я замечаю его раздражение — он с противным хрустом щелкает пальцами и перебегает края толстовки, оставляя складки на материи. Я виноват в этом, однако, у каждого есть своя точка зрения, и мы имеем право отстаивать её. Напряжение постепенно сходит на нет, и Шастун достаёт из кармана джинсов какую-то записку.       — Что это? — я беру её в руки, и вижу текст, написанный ровным почерком, скорее всего женским.       — Оксана просила передать тебе, — поясняет он, — я не читал, но это либо задание от студенческого совета, либо любовное письмо, — Шаст кидает слащавую улыбочку и поворачивается на пятках на сто восемьдесят градусов, почёсывая затылок, скрывается за углом, оттуда же и слышится его голос, — надеюсь, что ты сделаешь правильный выбор, Поз!       Я громко цокаю языком, потирая переносицу. Не хочу я отношений. Что здесь такого? Разве тот факт, что у меня нет любимого человека должен волновать кого-либо кроме меня? Я быстро разворачиваю записку, читая: «Доброе утро, Димочка, надеюсь, ты не рад это читать, потому что я отношусь к тебе так же, как ты ко мне. То есть — никак. Это не самое важное. Я хочу предложить тебе маленькую сделку. Она заключается в твоей обязанности каким-то способом забрать книгу у Арсения Сергеевича Попова. Думаю, ты его знаешь. Я буду ждать тебя в беседке у реки через два дня в десять часов вечера. Будь уже с книгой.»       Её послание вызывает смех, и я молча разрываю записку, поджигая карманной зажигалкой. Пепел летит в окно, а с этим приходит некое спокойствие. Последнее время моя жизнь слишком переполнена разными событиями, небывалых раньше. Их настолько много, что хочется наконец вернуться в прежнее русло, забыть о них. А теперь ещё и Оксане понадобилась эта чертова книга, знает же: она пуста, но продолжает пытаться найти способы выяснить всё сама. Всё сама. Эта её сущность пугает добрую часть учащихся, наверное, поэтому эта девушка стала президентом школы. Помогать ей — пустая трата времени и сил. В конечном счёте, Оксана сможет достать эту книгу сама. Если же нет, значит, ей она вовсе и не нужна была.       Я отряхиваю руки от бледно-серого порошка и тру ладони. На телефон приходит уведомление о собрании в лаборатории. Кстати, это собрание — ещё более бесполезная вещь, чем помощь Фроловой. Идти надо — не хотелось бы отрабатывать свой прогул мытьём посуды на кухне или полов.       Протерев и поправив очки, я быстрым шагом направляюсь в лабораторию, надеясь, что всё закончится быстро. После стычки с Антоном на душе как-то противно, и стены будто бы давят. Хочется уйти из этого места, вот только некуда. Таких, как мы, нигде не ждут, вероятно, что о нас не помнят и, тем более, не станут искать. Им просто незачем. Мы же попали в самый престижный институт, где о нас заботятся и дают лучшее образование.       Я открываю дверь. Серёжа тут, и мне хочется скорее закрыть дверь обратно, но он уже заметил моё присутствие и целенаправленно, не отрывая глаз, смотрит. Парень всхлипывает, и, кажется, слишком громко для сложившейся тишины.       — Собрание отменили, — цитирует оповещение он, — уходи, — убирая телефон, говорит Матвиенко, — теперь тебе здесь нечего делать, — заканчивает он. Мне становится как-то не по себе. С какого-то перепугу я делаю несколько шагов к нему. Я чувствую его немой вопрос. Я бы и сам хотел бы понимать, что творю, но пока я продолжаю смотреть на его в ответ с некой растерянностью.       Серёжа опускается на диванчик, медленно натягивая на себя одеяло, скрывая голые плечи, почему-то оставшиеся без футболки и свитера.       — Не пялься так, — срывается его голос, — ты мне противен, — я слабо улыбаюсь, потому что знаю, что такая реакция абсолютно нормальна. Серёжа дрожит, и сердцем я чувствую, что так быть не должно.       А он странный. Смотрит на меня, будто совсем не понимает. Зарывается в ладони, старательно пряча в них лицо, скрывая свои редкие слёзы. Я не имею права подойти к нему, даже сделать мелкий шаг ему навстречу. Это нечестно по отношению к его чувствам. Но я делаю этот неосознанный шаг, пока разум затуманен, и его лицо прячется где-то в районе моей груди. Чертовски страшно. Я касаюсь его плеча, и нас прошибает ледяным током, хотя его тело горячее, кружится голова, тело слабеет, а конечности мёрзнут и начинают неметь. Нам как-будто нельзя быть рядом. Природа старательно пытается нас оттолкнуть. Больно. А слёзы горячие, как кипяток, как пламя самого яркого и бойкого костра, и боль усиливается из-за них.       Я понимаю, что веду себя, как последний кретин. Я вижу насколько плохо моей родственной душе, однако принять его чувства — непосильная ноша для меня, особенно сейчас, когда я пытаюсь отстоять свою точку зрения перед Антоном. Мне противно от самого себя.       Я будто шагаю в ёбаную пропасть и понимаю, что дороги назад уже не будет. В висках стучит, а когда Серёжа поднимает на меня глаза, меня пронзает тысячами заточенными ножами, настолько нестерпима его боль. Ноги подкашиваются сами, я опускаюсь на колени перед ним. Парень начинает метаться, искать способы спрятать лицо, как-то избежать зрительного контакта, но вскоре успокаивается и рукой дотрагивается до оправы очков. Он снимает их, и я перестаю видеть чётко.       — Что ты чувствуешь, когда закрываешь глаза? — спрашивает меня парень, закрывая своими ладонями мои глаза.       — Сейчас?       — Сейчас, — отвечает он, скользя руками по моей шее.       — Чувствую твой холод, — шепчу я, — и твой запах.       — Чем я пахну, Дим? — обхватывает мои плечи он.       — Шоколадом, — тяну я, — и страхом. Я страшный? — усмехаюсь я, открывая глаза, не замечая перед собой размытую фигуру. Я тянусь к очкам, когда понимаю, что смесь тепла и холода от Серёжи пропадает.       Его рядом уже нет, даже его запах будто испарился. Такой ненавязчивый аромат шоколада, такой терпкий, ушёл, и я перестал чувствовать сладость на языке. Туман в голове смешивается с реальными событиями, и холод стягивает руки.       Какого черта?