Жабры

Юта Накамото — это смех, разрывающий тишину на малюсенькие клочки. Юта Накамото — это скользящий по подушке утренний луч, щекочущий твои губы невесомым касанием. Юта Накамото — это такие огромные свитера, что в них может влезть два человека (проверено, правда). Юта Накамото — это рисунки на полях тетрадей и мечтательный взгляд. Юта Накамото — это м— Чернила в ручке заканчиваются. Юта Накамото — остается висеть в воздухе оброненное Сыченом вслух. Такое невесомое и теплое, такое знакомое и содержащее в себе весь мир. Запах клубничного вина, тающий на языке вкус ванили и корицы, шуршание фольги на шоколаде. Последние несколько месяцев губы Юты были — горькие. Возможно, Сычен уже тогда чувствовал. Возможно, знал, но упрямо отрицал, отрицал, отрицал, в своей излюбленной манере отрицал, пока они не встали друг перед другом, Юта не выдал «ну, прощай», а Сычен не смог сказать ни слова. Возможно, стоило догадаться. У Юты были: выпускной, планы на будущее, билеты в Японию — в один конец. У Сычена: еще два года впереди, сожженные за школой учебники минувшего года, глупая улыбка и, возможно, разбитое сердце. И чепуха в голове — так повторял Юта перед тем, как полностью растворился в утреннем тумане. Спустя несколько минут и стук колес его чемодана по каменистой дороге затих. Сычен трясет пустую ручку словно от этого в ней чернила появятся, а потом со вздохом откладывает в сторону. Утренние сумерки все еще клубятся вокруг него, застилают тенями взгляд: а кажется, что это Юта, дурачась, глаза ему ладонями закрыл. И лучше бы, чем: утро, туман, холод, первые солнечные лучи, ни капли на Юту не похожие. Меж страниц альбома в руках Сычена — сухая веточка соцветий вишни. Найденная в оставленном Ютой сборнике поэзии — как насмешка, как попытка в последний раз уколоть побольнее. Но у Сычена и так на голове — терновый венец, запястья обвивает колючая проволока, пальцы изранены шипами роз. Весь он поломанный, раненный, истекающий кровью, сочащийся жалостью к себе. Жалкий. С досок моста Сычен пересаживается на деревянное ограждение. Сырое от утренней росы, скользкое — так трудно удержаться, не упасть в воду к карпам. Любопытным. Голодным. Пережившим зиму чуть более стойко, чем Сычен, чем его чувства. А два года назад на этом месте: Юта, влюбленный в Сычена, и сам Сычен — бесчувственный, гордый, нарцистичный, погрязший в размышлениях и не видящий дальше собственного носа. А год назад на этом месте: рокировка, Сычен хочет поцеловать Юту, но тот уже — остывший, безразличный, задумчивый и далекий как никогда. Возможно, никто не виноват. Возможно, дурак все же Сычен. Море все еще над головой, под ногами же Сычена — небо. Окрашенное охрой и кадмием, с невесомыми росчерками облаков, покрытое небольшой рябью. Бесконечно глубокое, таинственное, монументальное. Слишком знакомое и не — одновременно. — Ты мог бы стать кем-нибудь выдающимся, но продолжаешь нести бред, — так сказал ему Юта, и Сычен в тот момент — обжегся. В его мире, наверное, для Юты слишком сложно. Цветущая вишня, небо лужами на асфальте, море над миром, дождь, цитирующий Уитмена — маленькая часть, темный уголок, капля в океане. У Сычена — никакого желания открываться сильнее. Кроссовки методично стучат об ограждение: тук, тук, тук. Сычен снимает их и бросает в воду-небо. Проходит кругами рябь, тревожатся сонные карпы. Стайки мошек разлетаются прочь, тишина утра вдребезги разбивается плеском; Сычен смеется. Задирает голову, сбрасывает капюшон. Море над его головой — окрашивается насыщенно голубым, солнце тянется, кажется, по всему горизонту — куда взгляд не кинь. Отражается от сотен капель росы, слепит; Сычен закрывает глаза. Голые щиколотки кусает холод; осень наступает. Или уже. Какое сегодня число? Календарь на этот год горел так же хорошо, как и учебники. Вместе с ним, возможно, сгорела и частичка Дун Сычена. Юта сейчас мог бы обнять за талию, притянуть к себе, поругать за кроссовки и согреть озябшего, глупого, беззащитного — Сычена. Без Юты внезапно — непривычно и тоскливо до боли меж ребер. Пушистые ресницы и челка на один глаз, веснушки по весне и бледность кожи, тонкие запястья и красивые пальцы, понимающая улыбка и теплый взгляд; Сычен кусает губы и не замечает горького привкуса — горечь в душе гораздо сильнее, гораздо губительнее. Юта был мягким и уютным, Сычен заметил слишком поздно. Теперь: Юта не оставил номера, Сычен забывает его голос с каждым днем все сильнее. Общие фотографии кажутся тусклыми и безжизненными, неспособными ожить и хотя бы на мгновение дать Сычену ощущение прошедшего. Клены шуршат, а капли дождя стучат по окнам — но уже не так, как прежде. Сычену бы — научиться летать, чтобы махнуть до Японии, до этого островка, пленящего Юту. Прилететь по весне, найти Юту под цветущей вишней, притянуть к себе — пожалуйста, пусть будет красиво и романтично как во всех этих фильмах и книгах, как в рассказах Юты и представлениях Сычена. Пожалуйста. Но Сычен летать не умеет. И никто, наверное, не умеет. Кроссовки все еще покачиваются под самой поверхностью воды. Неба? Облаков? У Сычена безумная идея и глупая улыбка. Но он отпускает деревянное ограждение, отдается секундному полету. На мгновение ощущает себя своими кроссовками, всплеском второй раз за утро кромсает тишину. Его смех отрывается от губ сотней пузырьков. У Сычена — легкое тело, полная невесомость, легкие разрываются от чувства эйфории. Сначала непривычно и немного пугающе, и волнующе; вода-небо обнимает, делает одежду тяжелой, но Сычена не обманешь — он летает. Если расслабиться и перестать барахтаться, то можно почувствовать себя птицей. Или карпом. Не нужны крылья и жабры, не нужен смешной взгляд выпуклых рыбьих глаз, не нужны перепонки меж пальцев. Юта Накамото, возможно, тоже не нужен. Или нужен. Чтобы держал за руку, улыбался; его лицо казалось бы здесь, под водой-небом, голубым, преломленные солнечные лучи лягут причудливыми узорами. Облако волос, затуманенный взгляд, приоткрытые губы — Сычену кажется, что прямо сейчас он видит Юту таким. И снова смеется. Пузырьки воздуха устремляются условно вверх и превращаются в звезды. Забавно — думает Сычен, — вот так, значит, рождаются они. Новое созвездие он называет — Юта Накамото. Горделиво. Ломаясь от током проходящего по венам счастья. Задыхаясь от самодовольства. Теряя сознание от восторга. Погружается в эйфорию, сравнивает ощущения с тем, что представлял — совершенно иное. Так, значит, ощущают себя птицы. Сычен вот раньше ощущался пустым и бестолковым, а сейчас он: наполнен, важен, наделен чем-то, чему нет названия. Только в груди боль нарастает. Сычена все еще ломает. Наверное, что-то вроде акклиматизации? Нужно привыкнуть, чтобы летать? Чтобы добраться до Японии и удивить Юту. Чтобы разозлить учителей, чьи уроки он и сегодня, и завтра, и послезавтра — пропустит. Холод обволакивает, тянет за собой — не ясно лишь, вверх или вниз, к звездам или земле, к птицам или карпам, к Юте или кроссовкам. Больше нет пузырьков воздуха, больше не видно солнца и облаков, больше не— Нет ничего. Сычен закрывает глаза. Карп хвостом или плавником касается его руки, потом щеки. Любопытный карп. Ручки нет рядом, но Сычен в ней не нуждается, чтобы поставить точку. Юта Накамото — это моя последняя мысль.