ingannatore

Видеть в окружающей тишину уют и покой для некоторых людей было столь же естественно, словно вдыхать свежий воздух после дождя — им было засесть где-нибудь подальше от остальных с интересной книгой на коленях или же попросту пристроиться поудобнее, просто прикрыв глаза, и наслаждаясь драгоценными для ни минутами покоя, но ведь существовал и совершенно иной тип людей, для которых безмолвие было самой настоящей пыткой, худшим испытанием из возможных. Истязанием вовсе не тела, а разума. Эти люди всячески пытались оказаться в многолюдных местах, их легко было легко заметить, если знать, что именно надо искать — они выдавали себя мелочами, постоянно слушая музыку, заводя домашних животных, чтобы хоть как-то сгладить собственное одиночество, чтобы хоть частично обрести душевное спокойствие, заводили случайные знакомства или же часами просиживали в барах. Они делали все возможное или невозможное, только бы создать мимолетную иллюзию присутствия хоть кого-либо рядом с ними. В другом же случае они попросту начинали задыхаться, словно в приступе клаустрофобии, беспомощно хватали ртом воздух, но горло только сильнее сдавливало спазмом — эти люди были подобны пойманным в клетку птицам, которые пытались выбраться, бились о металлические прутья, причиняя тем самым себе вред и боль, но просто не умея иначе. Молодой юноша, всячески избегая встречаться взглядом с незнакомыми людьми и предпочитая всматриваться в собственное отражение во множествах витрин, большую часть времени сам себе напоминал некоего маленького воробья, которому, помимо прочего, еще и столь небрежно, бесцеремонно и жестоко подрезали крылья, раня до крови, а после отпустили на мнимую свободу, мол, попытайся же взлететь, что же ты трепыхаешься? Шатен поежился словно от холода, сильнее запахивая слишком легкую для этого времени года кофту, чтобы хоть немного занять руки и отвлечься от преследующих его кошмаров — шепотки ночных улиц постепенно успокаивали возбужденного плохим сном сознание, усыпляя опасное раздражение и несвоевременно подступающий голод, который уже опасно стискивал свои тонкие пальцы на его шее, заставляя нервно сглатывать. Передернув плечами, юноша прикрыл на несколько мгновений светло-карие глаза, полной грудью вдыхая холодный ночной воздух, и опустился на покрытую тонким слоем снега скамейку, из-за чего плотная ткань джинсов мгновенно промокли. Это было не особо приятно, равно как и откинуться на не менее заснеженную спинку, но он все равно вряд ли сможет заболеть из-за подобной глупости, а так… вновь занывшие шрамы перестанут о себе напоминать хоть на несколько часов, а мысли перестанут истерично сменяться друг друга. Какой же он глупый и глупый, — тихо смеется Тсунаеши, тем самым частично нарушая почти неслышную зимнюю песнь, запуская пальцы в собственные спутанные волосы, болезненно их оттягивая — Сколько же лет он лжет самому себе, бессмысленно корча из себя невесть кого, кем уже столько лет не является, и чему служит столько разнообразных напоминаний — а именно та безупречная болезненная тишина, в которой было слышно словно бы судорожное сокращение собственного сердца и даже ток крови в организме. Это постепенно сводило его с ума вместе с тем ожиданием, которое длилось дольше самой человеческой жизни и будет длиться еще дольше, неся по себе еще и боль, преддверием было все то же. Это было… такое себе изощренное наказание, вполне в духе его так называемых коллег, которое будет длиться еще долго, без малого пару веков или же и вовсе до того момента, пока кто-нибудь не решит, что прервать его жизнь будет хорошей идеей. Забыв о последующем наказании, но то будет не в пример безобиднее его нынешнего. А ведь все было из-за отказа исполнять приказ выше стоящего. Чертового приказа, который потов е равно был исполнен, но, как тогда передал ему чужие слова Дино, более компетентным хранителем. Помниться, старший брат тогда даже не решился переступить порог, так и переминаясь с ноги на ногу, что уже говорить о том, чтобы взглянуть в глаза шатена, белая рубашка которого на спине представляла собой окровавленное тряпье. А ведь старший брат не мог не осознавать, что он ни в чем не виноват. — Так, достаточно… — хриплый выдох к самому себе казался неприятно-громким, но и его оказалось достаточно, чтобы прервать поток воспоминаний. Тсунаеши поднялся на ноги и выпрямился, попутно стряхивая с волос снежинки — через пару часов он должен быть уже в кабинете декана, чтобы получить какие-то там распоряжения, о которых был предупрежден еще вчера вечером, потому будет крайне странным, если он, приветливый, улыбчивый и иногда такой неловкий для окружающих, начнет кидаться на ни в чем неповинных учеников. Подобное вряд ли будет, но лучше уж преувеличить проблему. Да и не стоит забывать, что ем больше он об этом думает, то тем глубже ныряет в этот беспросветный омут. Он все равно уже не уснет, а потому можно заскочить домой и прогуляться эти пару часов, наслаждаясь приятной ему прохладой, прежде чем начнутся занятия и галдеж студентов вытеснит неприятные ему мысли из головы. Тем более ему, в отличии от многочисленных его коллег, представлялась возможность хоть частично вырваться из «любимого» Ада. А все остальное — он сам своей лжи не верит — может и немного подождать своего часа.