Вне плоскостей

Для кого-то от нее исходит тепло. Но Сакура постепенно понимает, что пальцы начинают неметь. От холода. Она ежится, скручивается в клубок, старается удержать температуру на прежнем уровне, но ей внутрь будто просачивается жидкий лед. Так не должно быть, но спрашивать она не лезет. Этот Учиха замирает в своей позе медитации с таким мрачным видом, что она решает: лучше проглотить язык, чем к нему с этим лезть. Мало того — от него морозом прет во все стороны. Сакура под этим двойным давлением долго не выдерживает и сбегает. Одной оказывается гораздо проще — и бороться с холодом тоже. Один минус — постоянно натыкаешься на то, от чего бежишь. Этот Учиха терпит долго (раз двадцать восемь). — Прекрати, — на двадцать девятый раз он не выдерживает, открывает глаза и смотрит на нее так, что холод усиливается раза в два. — Н-не мо-о-г-гу, — стуча зубами, отвечает Сакура и обхватывает себя руками за плечи. — Х-холод-дно. Тут она бессильна, ничего не сделать. И уж лучше вариться в этом сером холоде одной, чем с отягощающими обстоятельствами (вроде него). Он поднимается плавно, чем отпугивает Сакуру на другой конец, чуть ли не на границу. Впрочем, сбежать от него, когда он хочет догнать — это тоже задача не для нее. Алый доспех оказывается прямо перед носом. Жесткая — мертвецки холодная! — ладонь обхватывает горло. Сакура машинально пытается вырваться, цепляется за его запястье, пытаясь его от себя отодрать. — Не дергайся, — приказывает этот Учиха, перебирая пальцами по ее коже. — Не убью. Сакура вздрагивает, держит на языке готовое вырваться «да кто вас знает», чувствует, как горло леденит. Она не чувствует себя в безопасности. Тактильный контакт в этом случае для нее настоящий стресс. Но… Холод отступает. Она дышит медленно, через нос, рассматривает трещину на грудной пластине доспеха, старается не думать о том, что ее сейчас буквально держат за горло. Из тела выводится лед — это главное. Неважно, кто и как его выводит. Впервые за долгое время она закрывает глаза и наслаждается мягким и осторожным теплом, наполнившим промерзшее насквозь тело. Рука исчезает. Сакура машинально открывает глаза. Алый доспех уже не напротив. Этот Учиха стоит в отдалении, натягивает на правую ладонь неизменную кожаную перчатку. Получается только при контакте с голой кожей? Если подумать, то это правда — она наталкивалась на него столько раз, но такого эффекта не было. Но… как это? — Как вы это сделали? — Сакура ежится по навязавшейся привычке, обхватывает себя за плечи. — Откуда вы столько знаете о посмертии? — Я тут уже был, — он смотрит на нее косо и опускается на почти-пол в позу медитации. — Но кое-кто успел до того, как вы переродились. Как-то странно вам везет, — бормочет она, имея в виду воскрешение, и сворачивается в клубок. Ей хочется подольше сохранить это тепло. Что-то подсказывает — оно с ней ненадолго. Пелена дремы почти накрывает ее, когда Сакура вспоминает. Язык поворачивается сложно. Если еще и глаза открыть — рот точно не откроется. — Спасибо, — перебарывает она себя и скручивается в комок плотнее, инстинктивно. Ей не отвечают. Холод возвращается и с процентами. Сакура первые несколько мгновений не может разлепить глаза — ресницы склеило. На ощупь — пылью. Пыль растирается в пальцах, пальцами растираются веки, и глаза открываются. Она сжимается в трясущийся ком, растирает руки друг о друга и никак не может понять, что за странный звук слышит. Что-то издает его совсем рядом. Какой-то странный стук. Сакура вдруг понимает, что это стучат ее зубы. Она — шиноби, умеет терпеть и холод, и жару, и дождь, и снег, еще и сражаться. Умела. Тут исчезает выдержка и выучка. Легшая на голый локоть рука застает врасплох. Сакура содрогается, сжимается еще сильнее, но потом, когда холод начинает уходить, расслабляется. Как он это делает? И почему… — Почему мне холодно? — спрашивает у широкой и прямой (будто палку проглотил, честное слово) спины Сакура и подбредает ближе, когда он собирается снова погрузиться в медитацию. Он же знает, не может не знать. Иначе как бы смог помочь? — Тепло, которое от тебя идет, — не поворачиваясь к ней, роняет Учиха, — это энергия. С приближением перерождения она тебя покидает. Поэтому холодно. — Значит, я замерзну… насмерть? — она поводит неопределенно рукой, забывая, что ее не видят. Ее собственное предположение громко трещит в голове сотней мыслей-связок. Она не может ухватить ни одну из них и так надеется, что ей ответят. — Нет. Ты просто заснешь, — он говорит, как о мелочи, небрежно. Для него и правда — это мелочь, сложно поспорить. Удивительно, что вообще говорит. Может, его настолько достал звук стучащих зубов, что он теперь готов на что угодно ответить, только бы настала тишина? Сакура в этом сомневается, но подбирается еще ближе, осторожно обходит его по дуге, чтобы оказаться лицом к лицу. Этот Учиха и бровью не ведет, будто не замечает. Спокоен, невозмутим и, замечает Сакура, потускнел еще больше. Он тоже близок к перерождению. Но пока не мерзнет (?). — Получается, вы передавали мне энергию? — она опускается на пол напротив него, поджимает ноги к груди, смотрит внимательно, надеясь на всплеск эмоций. — Но зачем? Уже не хотите меня убить? — Я хочу тишины, — на лбу Учихи появляется раздраженная складка. — Сейчас. Сакура недовольно поджимает губы, но настроение для разговора теряет, встает и отходит подальше. Действительно, она сейчас надеется на продолжение диалога? Внутри пока что тепло. Холод — побочный эффект перерождения. Само перерождение наступит во время сна. Она решает для себя — больше не спать. Это малодушно, трусливо и недостойно шиноби, но… Ей до ужаса не хочется исчезнуть и потерять память, личность, прошлую (пускай и закончившуюся) жизнь. И… внутри возникает странный вопрос. Если она переродится раньше этого Учихи, то он… будет замерзать в этом посмертии один? Сможет ли кто-то делиться с ним энергией или это привилегия тех, кто перерождается в одном мире? Замерзать вот так вот, одному, — хуже некуда, думает она и ежится, косясь на темную фигуру.