Вне плоскостей

Она чувствует кожей: время подходит к концу. Лед подбирается к ней все чаще, и все чаще Учиха снимает перчатку с правой руки, чтобы до нее дотронуться. Сакура почти привыкает и прекращает вздрагивать. Ей нечего бояться. Это всего лишь помощь. Почему он так поступает — только из-за тишины и покоя? Может, у него есть хитрый план? Может, он, дотрагиваясь до нее, как-то приближается к перерождению сам? Но… ему точно не холодно! Почему? По сравнению с ее собственной температурой его не такая уж и низкая, теперь он холодом не жалит. Чем морознее внутри, тем теплее становится чужая ладонь, все чаще опускающаяся на какой-нибудь обнаженный участок тела. Сакура с содроганием ждет, когда ему это надоест. И этот момент настает. — Сядь рядом, — опускаясь в позу медитации, равнодушно требует он и перчатку на ладонь не надевает. Сакура, отходящая от дикого тремора и ощущения потрескавшейся, как нежный прозрачный лед под чьим-то сапогом, кожи, округляет глаза и даже раскручивается из своего клубка. На каком расстоянии она должна сесть? Чтобы дотягиваться до его руки. Ей не хочется быть к нему настолько близко… Она только привыкла к прикосновениям. Сколько придется привыкать к тесному соседству? Эй, ты хочешь быть в тепле или нет, одергивает она себя, пока он помогает, стоит это ценить и лишний раз его не бесить. Сакура забирается ему за спину, потому что где «рядом» он не уточнял. За спиной совсем не неуютно, даже почти спокойно. Первое время она прислушивается к соседу, нервничает от каждого шевеления (а это, кстати, оказывается редкостью — как закаменел), но постепенно привыкает. Приступы — она называет их так — возвращаются все чаще. Сакура уже не ежится, не думает отодвинуться, а прислоняется к широкой спине боком и не убирает руку с чужого теплого запястья. Забавно — она вынуждена цепляться за это ощущение и греться о своего врага, а как быстро об этом забываешь, стоит только холоду просочиться в кровь. Ее терпят с фамильной невозмутимостью. Все никак не засну, обидно, да, ехидно думает Сакура, пропуская на губы усмешку, и прислоняется щекой к плечу, теплому сквозь пропылившуюся ткань одежды. Он молчит и на это, не шевелясь. Тело тем временем решает, что пора восстановить баланс и отдохнуть. Прогнозируя в ближайшем будущем сон, Сакура отмечает желание поговорить, но прикусывает язык. Она не станет его злить. Холод пробирается сквозь их контакт. И это доводит ее до паники. Она отпускает и снова цепляется за чужие пальцы, убеждаясь с нарастающим ужасом, что прохладца — вкрадчивая и щекочущая спину — не исчезает. — Почему… перестало работать? — Сакура отбрасывает свое же табу на разговоры. Голос мерзко дрожит, она и сама вся дрожит — особенно руки. — Я не вечный, — с пугающим спокойствием отвечают ей. Твердые и сильные пальцы сворачиваются вокруг ее собственных металлом. Она не успевает испугаться из-за этого. Кое-что успевает вперед — осознание, что его ладонь уже не теплая. — Вы тоже… Мы что, здесь замерзнем? — шепчет она и закусывает нижнюю губу, стараясь взять себя в руки. — Просто замерзнем… О Ками-сама… Сквозь щель, проделанную паникой, внутрь пробирается мягкая и опасная сонливость, подступает к голове. Сакура встряхивает головой, старается реже моргать, дышит ровно, но это не помогает. — Скажите что-нибудь. Пожалуйста. Расскажите, как узнали про прикосновения и эту энергию. Или про перерождение в одном мире… Что-нибудь. Нельзя спать… — она вжимается лбом в его плечо, теряет контроль над дыханием, готова расплакаться, как в далеком и полузабытом детстве. Но тут не поплачешь — слез нет. Учиха, по движению, поворачивает голову. — Я должен был переродиться с одним человеком, — его бесстрастный, далеко не успокаивающий или участливый, тон дает эхо в ее голове. — Он знал об этом больше меня, но отказывался объяснять. — Как это так? Вам — и отказывался? — Сакура не особо следит за словами, заставляет себя дышать медленно, и на это контроль и уходит. — Он уже уходил. Характер в такой момент портится, — скучно отвечает на ее шпильку Учиха. — Я не хочу умирать, — вслух признается она дрожащим голосом. — Ты уже мертва, — отвечает ей он. И возразить ему нечего. Голова мутнеет. Сакуре сложно о чем-то думать, сложно моргать, сложно даже держаться за ладонь Учихи. Еще сложнее сопротивляться холоду. Но она упорно держит глаза открытыми, отвоевывая себе время. Это заведомо проигрышно. Она понимает. Однажды — сейчас или спустя пару минут — сон все-таки ее скрутит. Тогда проснется кто-то другой. Эта мысль доводит ее до ужаса. Тело постепенно перестает ее слушаться, становится мягким и податливым, сползает набок, отпускает чужую руку. Сакура кренится набок, готовится приложиться щекой о серый почти-пол. Но под этой-самой щекой оказывается что-то твердое, жесткое и прохладное. К ней разворачиваются. Она расплывающимся взглядом шарит по серому пространству, боясь утонуть, и упирается в бледный овал лица с черными провалами глаз. Под щекой — сгиб локтя. Под коленными сгибами — чужое бедро. Держат. Ей страшно до холода в пальцах ног, но почему-то сейчас рядом с ней нет никого, кто был важен. С ней только этот Учиха. Ждет, наверное, когда она растает, чтобы дальше существовать спокойно. Она старается не моргать, смотрит в глаза напротив, чувствует это. Рядом. Нельзя опускать веки. Что-то тяжестью ложится на лоб. Сакура не сразу понимает — это чужая рука. От этого не становится легче, но такой великодушный со стороны Учихи жест щемит в груди. Сакура напоминает себе: она должна быть сильной. Она же ученица Сенджу Цунаде, один из лучших медиков мира и героиня войны. …все — бывшая. Теперь нужно начать заново. Она не хочет, боится засыпать, держит глаза открытыми с присущим ей упрямством. Знает — бесполезно. Это сильнее. Веки вот-вот опустятся. Это бессилие, и оно горькое, как медицинские пилюли. — Почему ты сопротивляешься? — Учиха Мадара ее не понимает, видимо, для него это настолько странно, что он даже спрашивает. Губы дрожат. Сакуре хочется расплакаться, попробовать объяснить, пожаловаться на свой страх и с кем-то его разделить. — Вы бы не сопротивлялись? — шепчет она, разглядывая его глаза. — Вы не из тех, кто сдается… — Сдаются те, кто жив. Проведенное здесь время потеряно зря, — отвечают ей спокойно. — Чего ты боишься? Ты будешь жить. — Я, — губы дрожат, — уже нет. — Это неизбежно, — озвучивает мысли из ее головы Учиха. Ладонь сползает со лба вниз. Сакура не сразу понимает. Но когда понимает, рвется из чужой хватки со всей силы. Дергается, пытается царапаться, кричит, пытается сдвинуть ладонь со своего лица — впивается в его запястье пальцами и тянет, задыхается, понимая. Он же… он убивает… он просто убивает ее сейчас! Нет-нет-нет... Нет!.. Нет! Теплая чернота кутает ее голову сонливостью. Нет холода. Есть страх. Пальцы начинают неметь, соскальзывают с запястья Учихи. Шанса нет — ее держат крепко. — Не сопротивляйся. Спи спокойно, — говорит негромко Учиха Мадара, впиваясь пальцами ей в виски, и голос его слышится эхом. Далеким, глухим, похожим на надгробную речь. Бесполезно умолять, бесполезно просить, бесполезно брыкаться и царапаться. Вкус пилюль, полузабытый, но все такой же горький, наполняет рот. Она дышит медленно, плачет без слез на руках своего врага, хочет обратно, в холод, но только не в это вкрадчиво-сонливое темное тепло. Засыпая, Харуно Сакура чувствует на лице тяжесть чужой ладони, закупорившей ей свет. *** Полупрозрачное остывающее тело в его руках перестает содрогаться и медленно начинает растворяться в пыльном и сером пространстве. Она плакала слишком громко. Холод держит в себе эхо — дразнит. Учиха Мадара не отпускает тело до тех пор, пока оно не растворяется окончательно, только убирает руку с лица. Пушистые розовые волосы, посеревшие и пропитавшиеся пылью посмертия, тускнеют. Тонкие черты искривленного в испуганной гримасе девичьего лица исчезают. Его очередь близко. Он готов. Девчонка боялась заснуть. В чем-то он ее понимает, но сам не боится. Страх неизбежного — самая бесполезная эмоция. Конец такой долгой жизни, как бы он ни старался, совсем скоро. Склоняя потяжелевшую голову на грудь, он прислушивается к ощущениям. Холод, просочившийся внутрь уже давно, усиливается. Пока рядом была ученица Сенджу, справляться с ним было легче. Мадара Учиха опускает веки, готовясь к долгому концу.