Я все твои рёбра наизусть выучил

— Мирон! — вырвалось от недовольного Голубина, пока его насильно выталкивали из машины. — Всё, отсюда пешком, — грубо отрезал мужчина, газуя вперёд. «Вот сука!» — промелькнуло в голове у парня, пока он в ступоре смотрел вслед уезжающей мазде, накидывая на плечи лёгкий рюкзак. Не таким представлялось первое сентября, особенно если твой спутник — завуч. Идти в школу Голубину совершенно не хотелось, то ли из-за пожизненного наказания в классе коррекции, то ли из-за установленной системы: "Учись — работай — сдохни". Идея пропустить первые две ступени казалась парню заманчивой. Приняв сложившиеся обстоятельства, Глеб свернул с главной дороги во двор, достал из кармана пачку «Мальборо», и, остановившись под чьим-то крыльцом, закурил взатяг. «Ебать праздник — День знаний. Мои знания исходят только с улицы. Вот вам мой праздник, Мирон Янович!» Он курил, играючи покручивая сигарету между пальцами. Безоблачное небо ласково встретило его взгляд. В черной кожаной куртке стоять было жарко, сентябрь только-только разгорался, обернувшись для многих регионов страны бабьим летом. «Скорее бы снега навалило. Вокруг всё белым-бело, холодно, и дышать так приятно, морозно, как от мятных леденцов. А ещё скользко кругом, если ебнешься — наверняка смешно будет. Или больно». Глеб часто думал о зиме в моменты искреннего сожаления о своем чересчур теплом наряде. Сентябрьский зной парень переносил с большим усилием, отдавая свое предпочтение прохладе поздней осени или зимнему. Однако его мыслям суждено было прерваться. Задумавшись, Глеб не заметил, как кто-то, крадучись, подошел к нему сзади, и влепил подзатыльник: — Ты охуел что ли?! Рядом появился Артём Шатохин, по прозвищу Бульвар Депо – лучший друг Голубина, по совместительству главный «раздолбай» класса по успеваемости, однако глупым назвать его было сложно. — Ай, Тёма! — Глеб насупился, — Сколько лет, сколько зим! — но затем похлопал товарища по плечу. Товарищ же, напротив, выглядел не так доброжелательно, как хотелось бы Голубину: — Ты ещё быстрее копыта откинуть хочешь? — вот она, сама забота воплоти. Глеб усмехнулся, рвано выдохнув сигаретный дым. Он, конечно, понимал беспокойство друга, но всё же, его это больше забавляло, чем заставляло задуматься. Он посмотрел в сторону солнца и слегка прищурился. — Тебя, бля, ничему жизнь не учит? — продолжал Бульвар, не теряя попытки отнять из рук друга закуренную сигарету. Голубин ловко и изворотливо уворачивался, и в конце концов схватился свободной рукой за запястье Артёма, рассмеявшись: — Бей в челюсть, будь дерзким, ежжи! Депо без особых усилий высвободился из хватки своего товарища, нарочито тыкнув его в живот. Затем он обвел взглядом повелевшего Глеба, спросив: — Ты курил всё то время, пока мы не виделись? Глеб промолчал, однако его лицо вмиг стало серьезнее. Он выбросил окурок, растоптал его кроссовком: — Я чувствую, что умру в этом году. После этих слов Артёму стало не по себе, когда в лице собеседника он не смог опознать ни тени сомнения или иронии. Однако, прекрасно зная повадки и чувство юмора своего друга, Шатохин решил ответить такой же пафосной, напускной фразой, выдержав при этом такое же серьезное выражение лица: — Тебе пока рано на тот свет. Тебя здесь любят. Голубин, всё же оставшись при своём, сглотнул едкий ком в горле. Его мысли обратились к тому, кто некоторое время назад вытолкнул Глеба из машины, чтобы никто не увидел их рядом на территории школы. Тонкие пальцы сжали лямку рюкзака покрепче: — Не, эта школа меня реально добьет. — Не верю, и тебя вылечим, и меня вылечим, — кивнул Артём. В ответ друг лишь пожал плечами. Он прошел вперед и остановился посреди арки между двумя кирпичными домами. Обернувшись назад, он обратился к другу: — Пойдём уже на линейку, пёса. — Погнали, киса, — Артём улыбнулся во все тридцать два, и на секунду задрал голову наверх. Давно он так не улыбался.

***

С такой высоты зеленая лужайка перед школой казалась просторным полем для лётных испытаний. Обычно Арсен видел её с высоты школьной парты, потому открывшийся сейчас вид перехватывал дух и по-новому раскрывал окрестности. — Ваня, Вань, Вань, ну пожалуйста! Вань, мне страшно! — вымаливал парень, но всё же задорно ухал, с каждым кругом набираясь храбрости, для того чтобы ослабить хватку с плеч одинадцатиклассника. — Держись, готовимся к экстренной посадке, — рассмеялся Иван, надежно удерживая человека на своей шее. Он покружил Арсена всего полторы минуты, а тот уже успел испытать и восторг, и тревогу. После остановки Дрёмин широкими шагами дошел до скамьи, приземлив туда девятиклассника, затем сразу сел напротив него на корточки. — Вань, у меня чуть сердце не остановилось, — парень тяжело выдохнул, однако улыбка на его лице свидетельствовало об обратном. — Ничего, потренируемся и будем летать, — ответил Дрёмин, положив свои руки сначала на колени парня, затем на его мягкие, теплые ладони. Арсен молча сжал руки в ответ. Он посмотрел на солнце, на стайку воробьев, круживших у школьной скамьи и пытался наслаждаться этим моментом, как мог, но с приходом осени пришел его отягощал внушительный груз ответственности: — Ваня, перемена скоро кончится. Дрёмин кивнул и вновь подхватил девятиклассника на руки, накинув на свое плечо два рюкзака. Арсен уже привык к этому: изучил, куда и когда Ваня поместит свои руки, с кем поздоровается на лестнице, кому из учителей кивнёт, а кого проигнорирует. Манукян научился ценить каждый день, замечать любые мелочи и встречать новое утро с улыбкой, но первое сентября его как никогда напрягало. Может быть, дело было в том, что в школа сама по себе выступала дикой средой обитания, адоптироваться к которой было слишком сложно. Пока Ваня нёс парня до нужного этажа, тот успел три раза хмыкнуть, пересекаясь взглядами то с учителями, то с ошарашенными младшеклассниками. — Ой, моя остановочка, — улыбнулся парень, когда они приближались к кабинету. Дрёмин посадил Арсена за его парту, протягивает ему рюкзак, а затем, усмехнувшись, треплет по лохматой голове. На фоне одноклассников Арсена Иван казался несуразно долговязым. Девятиклассники поздоровались с Манукяном, но на его друга лишь насторожено посматривали. — Ладно, я пошел. Не отвлекайся от учебы, зубрилка, — Иван, нежелая уходить, всё же отвернулся и побрел к двери, — Люблю, — добавил он уже на выходе из кабинета. — И я тебя.

***

— И я надеюсь, что спустя какое-то время, наша школа всё равно останется любима и уважаема вами, дорогие ученики! — микрофон директрисы резонировал так, что хотелось отрезать себе уши. Глеб стоял, изнывая от желания оказаться в помещении с кондиционером, и залипал на свои ноги, не в силах поднять взгляд. Да и смотреть куда-либо еще ему не хотелось: везде одни и те же люди, а там впереди, в линии с другими педагогами, стоял… — Бля, глянь, кто рядом с Крысой Альбертовной! Твой парень-жид, — усмехнулся Шатохин, приподнявшись на цыпочки чтобы ещё раз в этом убедиться. Глеб, без колебаний, не дав другу договорить, ударил его кулаком по плечу: — Завали ты, — нахмурившись, он нервно прокашлялся в кулак. Те из одноклассников, кто краем уха слышал их разговор, отреагировали смешками и перешептыванием. Одноклассница Настя, неприятная, по мнению многих, личность, позволила себе обернуться, и почти в ухо Глебу нарочито громко сказать: — Постыдились бы. Голубин помрачнел, отступив в сторону от толпы школьников. Если бы он мог, он бы сказал всем неравнодушным, что ему наплевать, что они о нем думают и говорят. Хотя конечно, в нем тормошилось чувство тревоги – как минимум за то, что он рискует стать отверженным от коллектива. Для того, чтобы не думать об этом, он не позволил себе больше смотреть на Мирона, как и в целом в сторону педагогов. «Пусть на него смотрят те, кто не видел его целых три месяца и не получил удовольствия летом выслушивать его претензии и выговоры» Голубин сделал резкий глубокий вдох и тут понял — ещё чуть-чуть, и он упадёт прямо здесь. Глеб немного приблизился к товарищу, намереваясь об него опереться. — Ты чего? — тут же среагировал Артём. — Дышать тяжко, — парень прикрыл глаза. Глеб еще раз прокрутил в голове все события этого утра: подъём, завтрак, утренние сборы, ссора в машине по дороге на линейку, как он начал задыхаться от злости, или обиды, или еще чего хуже, достал лекарство, но потом зачем-то засунул его… в бардачок. Стоять в мутной жаре стало невыносимо, особенно невыносимо стоять и вслушиваться в поток бесполезной информации от выступающих учителей и детей. Грудь сдавливало при любом вдохе. Но ингалятор остался в мазде. — Тёма, скажи Оралбековичу что я подойду позже, он поймёт, — полушепотом произнес Глеб, в попытке дотронуться до Тёминой ладони. — Понял, — так же тихо ответил Шатохин, — Справишься один? Голубин кивнул и спешно двинул назад, предугадав, что через главный вход в школу ему никогда не попасть — он окружён детьми и их родителями — поэтому его критическим решением стало обогнуть школу так, чтобы зайти через он через пожарный выход. На полпути дышать становиться настолько трудно, будто в легкие залили горячего свинца, который, стекая вниз по телу, наполнил и утяжелил собой ноги. С героическим усилием открыв железную дверь, парень навзничь свалился на пол. Ползком, захлебываясь собственным кашлем, он попал в туалет. Глеб судорожно шарил глазами по светло-голубой краске на стенах и обшарпанному кафелю. Сознание постепенно затемнялось, перед глазами рябило и плавала тысяча искр, как если бы он уснул под кислотным дождем. Ком колючей проволоки в легких убивал его. — Пиздец, пиздец, — шептал он сквозь нарастающие приступы, не от страха, а от осознания своей беспомощности. Дрожащей рукой удалось вытянуть телефон из кармана, отбарабанить короткое смс, невпопад, тому, кто мог помочь.

***

Парень с выраженными скулами неторопливо шел по улице в парадной белой рубашке, чуть ли не сливаясь с ней полностью. Правым плечом он прижимал к уху свой шестой айфон и недовольно, неохотно с кем-то разговаривал: — Мам, да всё в порядке, я уже почти у школы. Чуть-чуть на линейку опоздал, но ничего страшного, — его спокойный и размеренный голос, уверенный тон искусно скрывали от собеседника истину – на деле школьная линейка кончилась двадцать минут назад. Он продумал всё до мелочей: специально встал в восемь тридцать утра, чтобы опаздывать на автобус, а значит уехать на следующем, а значит не стоять в компании новых одноклассников на построении и торжественной части мероприятия. Он шел, и его кеды нарочито наступали во все лужи. Он видел в них себя, но его посетило предчувствие, что однажды он не увидит там никого, и никто больше не покажет ему язык или «фак». Этот «никто» просто растворится по ветру, как белый дым. Новая школа Кирилла не пугала ни своей внешней красотой, ни внутренним уродством. Парню лишь было интересно, принесет ли смена учебного заведения ветер перемен, или наоборот, не оправдает ничьих ожиданий. Самые завышенные из них, разумеется, питали родители – в надежде обеспечить сына безопасной образовательной и социальной средой они направили его в класс коррекции, чтобы излечить до степени, близкой к «заводским настройкам» молодого организма. Самого парня его собственные физиологические и психические проблемы волновали ничтожно мало, он часто абстрагировался ото всех с помощью телефона, компьютера или книжек. Нужный кабинет легко нашелся на первом этаже. Однако прежде чем зайти, Кирилл неуверенно оглядел свои руки, рубашку, брюки и кеды, заправил белые косички за уши и на всякий случай проверил мессенджер, но ни одного сообщения от прежних одноклассников не поступило. Ему думалось, как стоило проявить себя в первый день, ведь новый коллектив являлся хорошей возможностью начать с чистого листа или продолжить начатое развитие личности в другом направлении. Когда парень тихонько потянул дверь на себя и вошел в класс, его встретил ряд внимательных глаз. Сначала новые одноклассники показались ему совсем обычными, но почти сразу он разглядел в некоторых не только любопытство, но и толику доброжелательности. — Здравствуйте, я Кирилл Незборецкий, это 9«Д»? Учитель, ожидавший скорого прихода новенького, отрывает взгляд от экрана компьютера. Его вдруг охватывает необъяснимое чувство удивления. Он смотрит на нового ученика, и видит перед собой почти приведение – кожа цвета школьного мела особенно выделяется на фоне ясно голубых глаз, такие же белые ногти и контрастно черные кеды «вэнсы», всё в нем кричит о дефиците меланина в организме, и это завораживало. — Да, добрый день, — отрывисто ответил Адиль, — Ты опоздал. Проходи, садись. Кирилл молча кивнул в ответ и сел за свободную парту в конце класса. — Меня зовут Адиль Оралбекович, я преподаю историю и обществознание, — учитель представился, взглядом обратившись к новому ученику. — Мы знаем! — улыбнулся какой-то парень со второй парты. Его доброе, загорелое от летнего солнца лицо обернулось к Кириллу лишь на секунду. Незборецкий никак не отреагировал на это действие, он понимал, что первое время будет привлекать к себе внимание одним только своим существованием. В глубине души он надеялся, что через недельку-другую чужой интерес остынет, и он сможет спокойно учиться, не привязываясь к сверсникам. Адиль Оралбекович продолжил вести вводный урок, посвященный достижениям науки и техники, говорил о долговременных и кратковременных целях грядущего года, о мотивации и о предстоящем ОГЭ. В конце, выключив презентацию и интерактивную доску, учитель мелом написал на доске свой номер телефона: — Запишите, пожалуйста, у кого его нет. На случай, если вам понадобится помощь или поддержка, я обязан вам сослужить. Кирилл усмехнулся собственной мысли, что в помощи он не нуждается, но цифры в тетрадь записал.

***

— Дима, а может мне познакомиться с этим Кириллом? — как бы невзначай спросил Саша Бузе. В конце урока он совсем развалился на парте, несмотря на замечание учителя. — Ну не зна-знаю, он только пришёл, может стоит по-подождать? — ответил Дима Ганджа, продолжая делать записи в тетрадь. Эти двое, как попугаи-неразлучники, в классе всегда сидели рядом. Прозвище «Кейкбой», или «Кейк» Дима приобрел именно из-за Саши. В начальной школе Дима был единственным, кто вместо дешевых конфет на свой день рождения принес в класс целый торт «Медовик». Его мама посчитала, что тем самым мальчик подружится со всеми одноклассниками сразу, но не учла одно «но» — диабетика Сашу Бузе. Тот, как истинный школьник, страшно обиделся, и не придумал ничего лучше, чем неделями дразнить одноклассника «девчонкой», затем «девчонкой-сластёнкой», а потом и «торто-мальчиком». Но, к всеобщему удивлению, со временем они подружились. С хитрым прищуром вначале Саша демонтративно посмотрел на новенького, а затем и на Диму: — А что, ревновать будешь? Ганджа резко отвернулся, а повернувшись назад легонько стукнул парня ладонью по голове: — Де-дебил, что ли? Ты ещё громче скажи, чтоб все у-услышали! — его лицо начало заметно краснеть. Саша усмехнулся — на эту реакцию он и надеялся: — Значит будешь? — Пошёл бы ты... Звонок на перемену заставил Сашу приобрести новые силы, уже потраченные на первых двух уроках. Его, несомненно, расстроило, что в первый учебный день поставили столько занятий, но он точно знал, что настроение может поднять хороший перекус: — Я пойду в столовку, а ты со мной, булка? — он встал и начал собирать вещи в рюкзак, подмигнув Диме. — А без меня ни-никак? Перемена короткая, — нахмурился в ответ Дима. — Не-а, никак. Кому я шоколадки покупать буду? — ответил Саша, когда они уже вышли в школьный коридор, ведущий к лестнице. — Ладно, — на лице Кейкбоя наметилась улыбка, — Н-но потом сразу в кабинет.

***

Завуч по воспитательной работе, как школьник, стремглав пустился по коридору. На ходу он проклинал себя и всё на свете – эту школу, этот день и особенно себя самого. Мирон получил тревожное смс и без объяснений покинул линейку, стараясь незаметно для руководства школы зайти через главный вход. Он надеялся, что всё обойдется. Голубин сидел в туалете, прислонившись к стене. Увидев Мирона, он неясно что-то прохрипел, протянув руку. Сознание отчаянно пыталось не покидать его обессиленное тело. — Глеб! — мужчина опустился вниз, фиксируя ингалятор. После приема лекарства парень постепенно начал приходить в себя, его взгляд прояснился, а лицо украсила слабая полуулыбка. — Спасибо, — все еще хрипел он, — Я знал, что ты придешь. Мирон Янович несвойственно замер. Он прижался губами к холодному лбу Глеба, пока тот восстанавливал свое прерывистое дыхание. Тихо, боясь потревожить Голубина, он сказал: — Я виноват, слышишь? Прости. Парень посмотрел Мирону в глаза. Он был слишком слаб, чтобы прочитать в них страх, сожаление, злость к самому себе. Глеб промолчал, только ближе прижался к Мирону. Он вдруг заметил, что мужчина носит парфюм с древесными нотами, и это само роднит его с кирпичным камином, таким же согревающим, но способным ранить языками пламени. Спустя пару минут парень обхватил широкую спину своей мягкой рукой, успокаивающе ответил: — Ты тут не при чём. Это же я ингалятор у тебя в машине забыл, не ты. — Поступил как мудак. Мирон Янович продолжал корить себя, но уже не вслух. Глеб продолжал молча дышать, а пока он дышал рядом с Мироном, он был счастлив.