1
28 ноября 2018 г., 19:34
Прошлое — это пролог. Вильям Шекспир
Настоящее — живой итог прошлого. Томас Карлейль
Настоящее время С Гюнтером было весело. До тех пор, пока у меня не закончились деньги, и из выгодного приятеля, способного оплатить любую прихоть, я не превратился в обузу. До того, как источник благосостояния, базировавшийся в моём кармане, иссяк, мы предавались праздности и наслаждались свободой в том виде, в каком представлял её Гюнтер. Сейчас я думаю, что наше понятие свободы было довольно искажённым, но едва ли меня это волновало. Вихрь мимолётных развлечений захватил меня, и я не стал сопротивляться, с лёгкостью поддавшись сомнительным соблазнам. Последние несколько месяцев моей жизни, полностью посвящённые Гюнтеру и его друзьям, превратились в бесконечную вечеринку. Мы просыпались не раньше полудня, начинали наше «утро» дорогим шампанским, а к вечеру набирались так, что едва стояли на ногах. Мы были пьяны от алкоголя, свободы и секса, которого в последние несколько месяцев жизни тоже было немало. Быть может, даже больше, чем нужно. Мы танцевали на столах, хохоча, как безумные, примеряли парики и каблуки, украденные в магазинах, устраивая непрофессиональное травести-шоу. Мы гоняли по ночному городу в машине с откидным верхом, показывали средние пальцы всем, кто орал на нас благим матом, включали музыку на полную громкость и, несомненно, были истинным кошмаром цивилов, застёгнутых на все пуговицы и всю жизнь проводящих под гнётом условностей. Вроде моего отчима, за здоровье которого я иногда выпивал первый глоток шампанского. В конце концов, если бы не его любовь к хранению сбережений в обналиченном виде, мне бы не светил ни побег из дома, ни эти приключения. Думается мне, заметив пропажу, он порывался побежать в полицию и поднять вой, которому позавидовал бы раненый бизон, но отказался от этой затеи, услышав просьбы моей матери. Вероятно, умолять ей пришлось долго. Отчим никогда не скрывал своей неприязни и при каждом удобном случае не уставал напоминать, что с радостью упрячет меня за решётку в воспитательных целях. Конечно, в беде не оставит, услуги адвоката оплатит, но хотя бы несколько месяцев промаринует. В лучших, так сказать, традициях. Простая истина. То, что ты приносил домой отличные оценки и радовал родителей примерным поведением, будучи школьником, не гарантирует дальнейших успехов и размеренной жизни. Система может дать сбой в любой момент, шестерёнки — сломаться, механизм — выйти из строя, и прежние представления о сказочной жизни сложатся, будто карточный домик. Моя жизнь, сколько себя помню, была расписана на много лет вперёд. Я мог стать выдающимся спортсменом — в своё время отец ратовал за то, чтобы я занимался плаваньем. Словами он не ограничился, отдал меня в секцию и в определённом смысле не прогадал. В этом виде спорта я добился значительных успехов. Мог стать не менее выдающимся адвокатом — мне всегда нравилось спорить, доказывая свою правоту, при случае искажая факты настолько, что оппоненты начинали сомневаться в собственных аргументах. Я мог... многое, но в итоге бросил всё. И подался в бега, прихватив деньги отчима. Возможно, что-то во мне сломалось именно после смерти отца. Когда его не стало, когда в жизни матери появился этот мудак Ганс, с его чистенькими накрахмаленными рубашками, бесящими очочками, которые хотелось сорвать и раздавить, бесконечными рассказами об успехах и красными розами. Удивительно, что при его патологической прижимистости он не скупился и покупал именно розы, а не самые дешёвые цветы, какие только можно отыскать в продаже. При этом зарабатывал он отлично. Сотрудничал с крупной компанией, которая оплачивала ему номер в гостинице — там он жил в будни. На выходные приезжал домой, в тихий, мало чем примечательный, кроме наличия границы с двумя другими странами, Аахен. И проводил эти два дня в нашем доме. Мы не поладили. Это была классическая ненависть с первого взгляда, потому, стоило Гансу открыть входную дверь, как та, что вела в мою комнату, захлопывалась с громким стуком. Зато музыка начинала грохотать так, что сотрясались стены и пол. Если прежде он приезжал к нам, то с течением времени и, как следствие, развитием отношений, мама начала ездить к нему. Теперь в гостиничном номере они жили вдвоём, а у меня появилась полная свобода действий. И первое, что я сделал, получив на руки карт-бланш, — бросил университет. Это был основной шаг на пути к падению. Разумеется, матери о своём решении я не сказал. Она продолжала пребывать в счастливой уверенности, что сын прогрызает гранит науки, готовясь стать блестящим специалистом в выбранной области, а я лежал целыми днями на диване, читал книги, грыз яблоки и не думал о будущем. Вечные размышления о нём успели утомить меня в былое время. Я просто поставил жизнь на паузу, и меня это совершенно не парило. Спустя полгода, в голове моей созрел план побега. Спустя ещё пару месяцев, я вытащил из шкафа дорожную сумку, сложил туда необходимые вещи, прихватил накопления отчима, спрятанные по старинке в коробку для обуви, и вышел из дома, чтобы затеряться в пространстве и времени. Окончательно отрезал себя от прошлого, а прошлое от себя. Моя некогда скучная и размеренная жизнь наполнилась приключениями. Безумными поездками, безумными вечеринками, безумным сексом. Безумием в чистом виде. Я путешествовал автостопом, изредка отправляя матери открытки с парой строчек послания. Что-то вроде напоминания: со мной всё в порядке, я ещё жив, не стоит беспокоиться обо мне. Наверное, получая их, она плакала, сидя за кухонным столом, а рожа Ганса, стоящего у неё за спиной, покрывалась красными пятнами. На лбу выступала испарина, и он промакивал её своим мерзким галстуком, в красный ромбик, от которого мне хотелось блевать. Я ушёл из дома, когда мне исполнилось девятнадцать. Сегодня мне двадцать два. Не удивлюсь, если кто-то из вас обязательно скажет, что в таком возрасте пора бы иметь голову на плечах, остепениться и не сходить с ума, но... На случай, если кто-то действительно собирался сделать это, хочу заметить, что не нуждаюсь в советах. Тем более от незнакомцев, имя которым «никто» в моей системе ценностей. У меня есть фейковый аккаунт на Фейсбуке, и время от времени я заглядываю в гости к бывшим одноклассникам и однокурсникам. Никто из них не похож на серьёзных и деловых. У большинства тот же ветер в голове, что и у меня. Просто чуть больше определённости и стабильности, от которых добровольно отказался я. А ещё в их жизни нет — и не было — своего Гюнтера, превращающего каждый миг, проведённый вместе, в театр абсурда. И не скажу, что они много потеряли. Скорее, выиграли от отсутствия подобных знакомств. Первый феномен денег в том, что заработать их непросто, а потратить — легче лёгкого. Они утекают, как сквозь пальцы вода. Оглянуться не успеешь, как солидная, на первый взгляд, сумма исчезнет, а на руках останутся считанные гроши. Танцев до утра, автомобилей, взятых напрокат, дорогого шампанского не будет — наскрести бы на пиво, потому что без него башка трещит немилосердно, и на что-нибудь из разряда пожрать. Какие уж тут излишества. Второй феномен в том, что пока они есть, ты востребован, и друзей у тебя столько, что начинаешь сбиваться на третьем десятке имён, а они всё пребывают и пребывают. Как только деньги заканчиваются, те, кто недавно называли себя друзьями и клялись в вечной верности и преданности, отпадают, как пиявки, напившиеся крови. В итоге ты остаёшься один. Без приятелей, без поддержки, и без любовника, называвшего тебя роскошной деткой, а после — затиравшего о судьбе, что свела так вовремя. На память о последнем, правда, кое-что остаётся. Например, разбитое ебало, щека, к которой невозможно прикоснуться, чтобы не заорать от боли, следы от пальцев на шее, и воспоминания о ночи, предшествовавшей расставанию. Прежде, чем уйти, Гюнтер предпринял попытку заработать. Полагаю, что впервые в жизни. И говорю с уверенностью, что не своими силами. На оставшиеся деньги мы сняли комнату в квартале красных фонарей. За стеной кто-то трахался, в комнате пахло плесенью, мочой и почему-то кровью. Это амбре безуспешно пытались перебить ароматы эфирных масел, щедро разбрызганных повсюду. Лучше не стало. Сладкие запахи усугубили положение. — Может, попробуешь... поработать? — начал Гюнтер. Я вскинул бровь, без слов уточняя, что именно он подразумевал под словом «работа». Судя по тому, как Гюнтер осклабился, подразумевал он продажу моего тела. На себя брал роль сутенёра. Сомневаюсь, что в это понятие он вкладывал вариант с защитой меня от неадекватных клиентов. Скорее планировал прибирать к рукам все вырученные средства. И избивать меня, если бы я отказывался работать. — Ты красивый. На тебя будет спрос. Это ненадолго, детка. Даю слово. Нам просто нужно поправить материальное положение, а потом всё будет по-прежнему. — Может, засунешь эту чудесную идею себе в зад? — предложил я, улыбнувшись в ответ. С этого момента закончилась история сомнительной любви и началась история насилия. Его кулак состыковался с моей челюстью так резко, что искры из глаз посыпались, а дальше всё пошло по накатанной. И мы сцепились не на шутку. Он свалил из комнаты, громко хлопнув дверью. А я остался лежать на окровавленных простынях, прикидывая, насколько лёгко отделался. У Гюнтера удар был поставлен отменно, и если раньше он практиковался на других, то теперь решил отработать технику на мне. Я поднялся с кровати. В голове шумело, в носу хлюпало, глаз заплыл. Держась за стену, я добрался до ванной и скептически посмотрел на себя в зеркале. Заржал, как идиот. Красота невъебенная. Дивный фиолетовый оттенок кожи. Кровавая корка на половине лица. Закурив, я смыл кровь и закрыл пострадавшую щёку волосами. Масштаб потрясений стал менее заметен, но я прекрасно знал, что они никуда не делись. С Гюнтером покончено. Пусть катится ко всем херам, и больше никогда... Что именно — никогда, я так и не придумал. Делая вид, что всё нормально, рано или поздно ты убеждаешь в этом и других. Я попытался провернуть этот фокус, когда в дверь ванной начала ломиться Карла. Быть может, её действительно так звали. Может, это был рабочий псевдоним. Судя по тем выкрикам, что долетели до меня, клиент её уже ушёл. Или сбежал, услышав первые звуки драки, подкреплённые многоэтажным матом. Карла так колотила в дверь, что, казалось, вскоре вынесет её к такой-то матери. — Эй, пидор, ты мне всю комнату кровищей уделал! Кто платить за это будет? — орала она грубым, основательно прокуренным голосом, то и дело впечатывая кулак в хлипкую перегородку. — Ты же не думаешь, что я... Готов поспорить, она сотню раз пожалела о том, что сдала комнату на ночь, и собиралась содрать дополнительную плату за ночлег. Я открыл дверь, и она тут же влетела внутрь. Её взгляд наткнулся на моё лицо, и она присвистнула. Подрихтованный фасад избавил меня от очередных затрат. Хотя бы раз Гюнтер сохранил мои деньги, а не пустил по ветру. У нас с Карлой случилась ночь откровений. Мы сидели в пустой ванне. Я курил сигареты, Карла — траву. Я молчал, она безостановочно пиздела о несложившейся жизни, о том, что когда-то сама мечтала об этом, насмотревшись на большеротую и пучеглазую Джулию Робертс, но миллионеры не спешили с бриллиантовым кольцом наперевес. Зато в её жизни было много иностранцев. Странные японцы, французы, чьи таланты сильно преувеличены, холодные и отстранённые англичане. Редкие немецкие гости, которые кончают быстро, толкаются грубо и причиняют боль. Ногу, затянутую в рваный сетчатый чулок, она закинула мне на плечо. Я прижимался затылком к холодной поверхности, изредка меняя положение и состыковываясь с нею пострадавшей щекой. Время текло медленно, и я отсчитывал минуты до наступления рассвета, а он всё не наступал и не наступал. Меня начало подташнивать от сладковатого запаха. Карла ничего не замечала. Предложила мне, в качестве утешения, сначала косяк, а после отказа накуриться на пару — секс. Бесплатно для бедняжки. Я снова отказался. Женщины меня не интересовали. Даже бесплатно. Даже в качестве эксперимента. Даже, если это было проявление жалости. Особенно, если оно. Утром я покинул квартал красных фонарей и больше туда не возвращался. Перед этим меня приложило по голове ещё одной новостью. Гюнтер прихватил с собой мою дорожную сумку. Можно попрощаться со своими шмотками, сделать им ручкой и не сомневаться, что скоро они разлетятся — кто куда. Гюнтер будет сбывать их на ближайшей барахолке. Он так уже делал неоднократно. Правда, раньше он продавал не мои шмотки, а всё то, что мы вытаскивали из магазинов. Не то, чтобы это приносило большой улов. Мы не гнались тогда за баблом. Тогда мы искали адреналин и смеялись над нерасторопными продавцами, не понявшими, что у них из-под носа одну за другой уводят вещи. Мы были дебилами. Спасибо, я знаю. * Мне везло во время охоты на халявные шмотки. Но единственная вылазка в супермаркет заканчивается плачевно. И без того безрадостное будущее окончательно превращается в чёрную полосу, и я не знаю, что с этим делать. Унизительно — попасться на мелкой краже, на которую толкают чувство безысходности и голода. У меня ужасно урчит в животе, и я прячу лицо в ладонях, опуская голову. Несколько дней я пасся у «Мака», подбирая с подносов недоеденные ломтики картошки и жадно запихивая в рот надкушенные гамбургеры. Пил воду из-под крана, проходя в туалеты. А потом решил, что с меня хватит, и пошёл на кражу. Вариант с попрошайничеством и отсосом за десятку евро по-прежнему мной не рассматривались. Справедливости ради... Мне почти удалось уйти. Я расплатился за пакетик леденцов и собирался благополучно покинуть место преступления, когда в меня, на огромной скорости, врезался чей-то орущий и бесконечно раздражающий ребёнок. Рюкзак выпал из моих рук, расстегнулся. По полу покатилось яблоко, предательски выглянула наружу яркая апельсиновая кожура и зелёная упаковка сыра. Охранник сделал шаг вперёд, я рванул к выходу. Двери супермаркета распахнулись, и тут на плечо легла тяжёлая ладонь. Шансов на спасение не осталось. Раньше мне часто говорили, что я хороший актёр. Я умел располагать к себе людей, с лёгкостью обводя их вокруг пальца. Но сегодня всё идёт под откос, уловки не действуют. Дела — швах. Я почти наяву слышу, как захлопывается железная решётка, вижу, как похабно улыбаются мне сокамерники и надзиратели, чувствую, как кто-то из них покровительственно кладёт ладонь мне на задницу. Он сосредоточенно сопит мне в шею, я чувствую запах несвежего дыхания, которым пасёт за несколько миль, и слышу... — Этот маленький ублюдок отказывается предъявлять удостоверение личности, потому я и побеспокоил вас. — Мы разберёмся, — произносит спокойный, лишённый эмоциональной окраски женский голос. Удача или нет? Женщины по природе своей более жалостливы. Возможно, мне удастся надавить на её болевые точки и выскользнуть отсюда целым и невредимым. Я сижу за столом, в тесной комнате и зачарованно смотрю на свои немногочисленные трофеи. Во рту скапливается слюна, я почти не успеваю её сглатывать. Ещё немного, и слюна будет течь, как у бешеной собаки. Кто бы мог подумать, что однажды я настолько оголодаю? Когда они заходят в комнату и садятся напротив, я мысленно чертыхаюсь. Их двое. Мужчина и женщина. Плохой полицейский и хороший полицейский. Тактика, отработанная до блеска. Пока один будет давить меня, вторая будет успокаивать и говорить, что всё обойдётся, если я соглашусь сотрудничать с представителями закона. Всё будет хорошо, детка. Всё будет хорошо, если ты примешь наши условия. В противном случае, тебя бросят за решётку, а предварительно отходят по почкам, чтобы стал сговорчивее. Ты же умный. Ты понимаешь, что нужно сделать. Волосы спадают на лицо, и я не пытаюсь их отвести. Я и без того знаю, как выгляжу в их глазах. Одной улыбкой расположить их к себе я не смогу. У меня грязная одежда и такие же грязные волосы. В закрытом пространстве запах немытого тела усиливается и становится тошнотворным. Я бы заткнул нос, но, боюсь, это ничего не даст. Пахнет-то от меня, а не от них. Лицо в синяках — ещё один аргумент в пользу того, что я — не самый добропорядочный гражданин. — Здравствуй, — участливо говорит женщина. — Меня зовут инспектор Баум. Это мой напарник. Инспектор Шварц. Говорят, ты совершил кражу в этом магазине. Это так? — Нет, — отвечаю я, продолжая смотреть не им в глаза, а на носки своих ботинок. — Я не знаю, как эти вещи оказались у меня в рюкзаке. Мне их подкинули. Я не брал их. Я... Может, именно этот охранник и подбросил. Вы знаете, как он со мной обращался? Как он меня называл? Он оскорблял меня и угрожал расправой. Он сумасшедший... Мой голос тих, но звучит убедительно. Я бы себе поверил. Но я — не они. Они не верят и на дешёвые уловки не покупаются. Достаточно понаблюдать за ними пару секунд исподтишка, чтобы прочитать направление чужих мыслей. На лицах обоих тоска, практически скука смертная. Они перманентно ненавидят всех, кто заставляет их срываться с места и разгребать чужое дерьмо. Чем больше его, тем больше ярости. — Милый, — продолжает отыгрывать роль доброго полицейского инспектор Баум, — не упрямься. Назови своё имя и адрес. Мы свяжемся с твоими родными, уже вечером ты будешь дома. «Милый». Какая пошлость. Хуже, пожалуй, только бесконечная «детка», которой то и дело награждал меня Гюнтер. Теперь это осталось в прошлом. И Гюнтер, и его обращения, и период жизни, с ним связанный. Туда ему и дорога. — В противном случае, нам придётся завести дело, — впервые нарушает своё молчание инспектор Шварц. — Будешь сопротивляться, оформим дело, отвезём тебя в участок и оставим ночевать в камере. Пребывание там продлится до тех пор, пока мы не установим твою личность. Гораздо лучше для всех нас будет вариант с сотрудничеством. Ты называешь имя, мы отвозим тебя домой. — Помогите мне, — шепчу я, поднимая заплаканные глаза и поочерёдно глядя на каждого из них. — Помогите, пожалуйста... — Конечно, поможем, — натянуто улыбается Баум. — Достаточно лишь назвать имя, и мы обязательно... Я продолжаю затравленно смотреть на них, но это не более чем новый виток талантливой игры. Сейчас я вытаскиваю из колоды козырную карту. Беспроигрышная партия. Последняя надежда, что может выбить почву из-под ног моих оппонентов. На доли секунды меня одолевает сомнение. Я прикидываю возможные последствия этого обмана, но быстро отгоняю все посторонние мысли. Мне нельзя возвращаться домой, нельзя пересекаться с отчимом, нельзя... Много чего нельзя. А это можно. — Э... — начинаю я, отчаянно делая вид, что собираюсь с силами. — Эберхард. Меня зовут Эберхард Зоммер. Говорю. И повторяю ещё раз, с удовольствием наблюдая за тем, как вытягиваются их лица. Такого они точно не ожидали. Я сам от себя не ожидал.
