Чужая жизнь

      Когда он попадается мне на глаза, привлекая внимание и пробуждая повышенный интерес, мы находимся по разные стороны экрана. Стоит заметить его, и пульт выскальзывает из рук, я проношу чипсы мимо рта, и они рассыпаются по дивану. Поворачиваюсь, давя их плечом, слышу лёгкий хруст, когда они превращаются в крошки.       Мой взгляд прилипает к экрану и, кажется, если на комнату упадёт метеорит, всё равно не замечу. Самое большое потрясение в моей жизни уже случилось.       Парень, чьё лицо крупным планом выведено на экран, удивительно похож на меня. Мы с ним, будто две капли воды. Поразительное сходство. Те же рыжие волосы средней длины, те же бледно-голубые глаза, те же веснушки россыпью на носу и щеках. Он смотрит на меня, а преувеличенно тревожный голос, наполненный трагизмом, за кадром зачитывает стандартный, обезличенный текст.       Эберхард Зоммер пропал десять лет назад. Когда это случилось, ему было восемнадцать. Он возвращался после тренировки в бассейне. Последний раз его видели на автобусной остановке. Домой он не вернулся. Ни в тот день, ни через неделю, ни через год.       «Быть может, он тоже сбежал, куда глаза глядят от горячо любимых родственников», — думаю я, собираясь переключить канал.       Но на меня наваливается Гюнтер, и я не успеваю дотянуться до пульта.       — У тебя есть брат-близнец? — тянет Гюнтер, запуская холодные руки мне под толстовку и с силой прижимая их, отчего по коже бегут мурашки. — Почему ты никогда не говорил об этом, детка?       — Потому что я единственный ребёнок в семье, — отвечаю, не слишком уверенный в своей правоте; кто знает, что произошло за время моего отсутствия.       — А он? Вы похожи, словно вас сделали на одной фабрике и выпустили в одной партии товара, — Гюнтер кивает в сторону телевизора; в слова не вслушивается, фамилию пропавшего благополучно пропускает мимо ушей.       Он вообще всегда так делает. Единственное, что занимает его по-настоящему, это он сам.       — Впервые вижу, — отвечаю, пытаясь уйти от взаимодействия.       Ненавижу щекотку. Меня она не пугает, но и не умиляет. Она меня бесит.       — Жаль, — хмыкает Гюнтер, тихо смеётся и шепчет на ухо ненужные откровения. — Всегда мечтал о сексе с горячими развратными близняшками. Ты только что отобрал у меня призрачную надежду.       К счастью, изображение пропадает, и пронзительный взгляд двойника больше не сверлит во мне дыры. Я выдыхаю с облегчением. Если бы его фотография провисела передо мной ещё пару секунд, я бы окончательно задохнулся. Пока он смотрит с телеэкрана, меня прошибает холодный пот, я забываю, как дышать, и едва не задыхаюсь. Мне страшно. Иррационально. Просто так. Без особых на то причин.       Сегодня, назвавшись его именем, я не испытываю страха. Это решение видится мне самым правильным из всех, что были приняты за последнее время. Это омерзительно и аморально, по мнению многих, но у меня нет выбора. В борьбе за свободу — все средства хороши.       К тому же, я не собираюсь задерживаться надолго, исполняя роль Эберхарда до конца дней своих. Мне нужна небольшая передышка. Время, чтобы я смог зализать раны, слегка успокоить нервы, придумать новый план действий и снова отправиться навстречу приключениям. Я не планирую встречаться с родственниками Эберхарда. Мне просто нужно вырваться отсюда и перебраться на новое место. В Берлине меня никто не знает, риск столкнуться с кем-то из знакомых стремится к нулю. Всё складывается хорошо. Всё складывается отлично. Замечательно.       Сидя в кабинете для допроса, я кутаюсь в куртку, попутно размышляя о том, что с радостью подставил бы Гюнтера, отомстив ему разом и за разбитое лицо, и за украденный хлам. Достаточно дать сотрудникам полиции его описание и рассказать, что именно он истязал меня... Ну не десять лет точно, но хотя бы пару.       Увы, этим планам не суждено быть реализованными. Стоит открыть рот, и хрупкий мост, на который я так удачно запрыгнул в критический момент, зашатается под ногами, а после — рассыплется. Я полечу вниз и утону. Сам себя утоплю такими показаниями. Если они поймают Гюнтера и предъявят обвинения, он не станет покрывать мои тёмные делишки и моментально раскроет правду о моей личности. На руку мне это, конечно, не сыграет.       Я тяжело вздыхаю и запахиваю куртку сильнее. В крошечной комнате, — по размеру чуть больше коробки, — холодно. Зуб на зуб не попадает, ногти синеют, будто у трупа. Запрокидываю голову и смотрю на светло-серый потолок. Здесь тихо и спокойно. Слишком спокойно. Ощущение, будто время застыло, а я в нём увяз, подобно насекомому, чьи лапки влипли в капли янтаря.       Зато за стеной наверняка царит оживление. Всего одно имя нарушает сонное течение их жизни, а в перспективе вырисовывается сенсация внушительных масштабов.       Ещё бы...       Я представляю волну слезливых телевизионных передач, посвящённых возвращению Эберхарда. Десятки и сотни душещипательных заголовков, пересказанная сотнями разных голосов история похищения и побега от преступника. Это то, чего я боюсь, и всеми силами постараюсь избежать. Мне не нужно привлекать внимание к своей персоне.       Если на горизонте вновь замаячит Ганс, разбора полётов не избежать.       Когда мы обитали под одной крышей, он неоднократно порывался выбить из меня дурь. Спасала только мать, встававшая на защиту и напиравшая на то, что я ребёнок. К тому же, учусь, и программа в университете не из простых. Разумеется, у меня есть право на небольшие капризы.       Теперь эта индульгенция сгорела, как и накопления Ганса. Никто и ничто не помешает ему сломать мне челюсть или в порыве гнева проломить башку, а потом сказать, что так и было.       Тот, кто несколько лет шлялся по городам и весям, тёрся в компании сомнительных личностей, воровал в магазинах ради развлечения, пил и трахался до тошноты, на ребёнка уже не тянет. Тот, кто делал это осмысленно, по собственному желанию, прощения тем более не заслуживает. При таком раскладе даже сердобольная мама перестанет меня оправдывать и развяжет Гансу руки.       Ещё немного наблюдения за этим потолком, и меня вырвет. От напряжения. Не хочу думать, о чём разговаривают люди за стеной. Не хочу думать о том, как рассматривают фотографии Эберхарда, пытаясь отыскать сходства и различия между нами. Во многом мне повезло. У него нет особых примет, способных выдать меня в два счёта. Ни примечательных родинок, ни родимых пятен, ни татуировок.       Когда дверь открывается, я невольно вздрагиваю и поворачиваю голову в сторону выхода. Инспектор Баум, собственной персоной. Давно не виделись, фрау. Не то чтобы я сильно соскучился за время её отсутствия, но правила игры заставляют меня улыбнуться, выражая признательность за заботу и за то, что она продолжает возиться со мной.       — Милый, — уже привычно начинает она, и я всё-таки выдавливаю слабую улыбку. — Ты голоден?       — Да, очень, — киваю, обхватывая себя за плечи и осторожно проводя ладонями по грязной ткани.       — Принести тебе что-нибудь?       — Если не сложно.       — Нет, — отвечает она. — Вовсе нет.       — Вы очень добры ко мне, — продолжая отыгрывать роль жертвы, произношу я.       — Это моя работа, милый.       Я ненадолго остаюсь в одиночестве, но насладиться им в полной мере не успеваю. Инспектор Баум возвращается с газировкой в пластиковом стаканчике и ещё тёплым хот-догом, лежащим на картонной тарелке. Стоит посмотреть на хот-дог, и перед глазами снова встаёт образ Гюнтера, не устававшего травить меня сомнительными историями о тех сумасшедших из песни «Часть меня». Один дал объявление, второй откликнулся. Совместными усилиями они отпилили одному из них хрен и сожрали. Потом второй дожрал первого полностью.       Гюнтер вспоминал эту историю каждый раз, когда мы ели сосиски. И в постели... тоже вспоминал. Пару раз он даже порывался в шутку укусить меня за член, и возбуждение, как рукой снимало. Кажется, с тех пор я начал по-новому смотреть на каждое предложение отсосать. И однажды пообещал выбить Гюнтеру зубы, если он снова примется за старое. Он принял замечания к сведению и перестал шутить во время секса. Но, когда мы сидели за столом, продолжал портить аппетит столь любимыми им страшными историями.       Избавившись от мыслей о бывшем любовнике, беру тарелку в руки и с наслаждением вдыхаю запах соуса и специй.       — Спасибо огромное, — с чувством произношу, прежде чем вцепиться зубами в еду.       — Пожалуйста, — негромко откликается инспектор Баум.       Но я её уже не слушаю.       Это в сотню раз лучше остывших ломтиков картошки и недоеденных бургеров. Целиком и полностью моё, ни с кем не нужно делиться. Я ем жадно, соус растекается по пальцам, падает на брюки, расплываясь на джинсовой ткани буроватыми островками, на вязаных митенках остаются крошки, но внешность — последнее, что меня волнует сейчас. Вряд ли пара пятен усугубит положение.       После того, как с едой покончено, а я привожу себя в порядок, стерев пятна и отряхнув крошки, в комнату заходит следователь. Его волосы тронуты сединой, вокруг глаз залегли морщинки, а тонкие губы плотно сжаты. Галстук помят и рубашка явно не очень свежая. Живот выдаёт в нём любителя пива.       Интересно, этот мужик отрывается по полной программе на Октоберфесте или держит себя в рамках приличия? Мой опыт показывает, что многие блюстители порядка не прочь отступить от правил, когда у них появляется возможность. С парой таких мне доводилось пересекаться на мюнхенском фестивале. Все они были далеки от образцов добродетели. Но здесь он, разумеется, напускает таинственности и строгости, в надежде, что его будут, если не бояться, то хотя бы уважать.       В руках следователя — тонкая папка. Ярко-жёлтая обложка, привлекающая внимания. Дело пропавшего Эберхарда Зоммера. Как будто бы моё. Моя новая жизнь, в которую я себя вписал крупными буквами, перечеркнув собственную историю.       — Прости, — говорит следователь, поправляя галстук. — Пришлось задержаться.       — Ничего страшного, — отвечаю, продолжая комкать в кулаке салфетку. — Я и без того доставил вам немало проблем. Мне очень неловко. Можно... я поеду домой?       — Уже скоро, — обещает он, присаживаясь напротив и бегло просматривая папку. — Мы позвонили твоим родственникам.       Он делает выразительную паузу и внимательно смотрит на меня.       Хот-дог после этого сообщения просится обратно. Нервы. Я одёргиваю себя, мысленно отвешиваю себе пощёчину и заставляю перестать трястись. Ничего страшного не произошло. Ровным счётом ничего. Перемены всегда можно объяснить временем. С момента исчезновения Эберхарда прошло десять лет, за это время многие меняются так, что не узнать. Десять лет — это много, пусть и пролетают они стремительно.       — И? — всё-таки выдаю, но не требовательно, а с опасением.       Что-то вроде страха остаться без ответа. Никто не взял трубку. Никто не поверил. Лучше бы они действительно не ответили и не взяли, но...       — Твой брат будет здесь уже очень скоро.       Слова, как гром среди ясного неба. Скоро? Сколько в его представлении — скоро?       Я мысленно веду подсчёт. Расстояние от Гамбурга до Берлина составляет около 290 километров. Маршрут несложный, и путь занимает не так много времени. Три часа на машине, два — поездом.       Как долго я нахожусь в комнате для допросов? Как давно они дозвонились до родственников Эберхарда? Сколько часов, минут, секунд у меня в запасе? Сколько их безвозвратно потеряно? Когда придётся делать хорошую мину при плохой игре?       — Правда? — переспрашиваю недоверчиво.       — Правда, — кивает следователь.       Он почти светится от самодовольства. Считает себя героем. Напыщенный индюк с бычьей шеей и залысинами.       — Вы спасли меня. Не знаю, как вас благодарить, — говорю я и прикрываю рот ладонью.       Чёртов хот-дог. Но со стороны это, наверняка выглядит так, будто я вот-вот разрыдаюсь. То ли от счастья, то ли от волнения, то ли от всего разом.       — По-хорошему тебя следовало бы отвезти в больницу на осмотр. Это обязательная процедура, — начинает следователь, — но...       — Но? — эхом повторяю я.       — Твой брат сказал, что сам всё уладит, и у меня нет причин сомневаться в правдивости его слов. Потому остаток времени ты можешь провести здесь, потом мы передадим тебя родственникам...       Это замечание заставляет меня напрячься. Брат, обладающий полномочиями, что заставляют сотрудников полиции нарушать закон, с лёгкостью отмахиваясь от существующих правил? Что-то новенькое. Нет, мне это всё только на руку, но спокойнее не становится. По спине вновь пробегает озноб.       Следователь кашляет, открывает папку. Я растираю в пальцах салфетку, превратившуюся в труху, попутно сканируя взглядом первую страницу досье. Снова замечание об отсутствии особых примет. Группа крови у нас одинаковая. Даже резус-факторы совпадают. Сколько там ещё у нас общего?       Повторяю, словно мантру, одни и те же слова. Я талантливый актёр. Я очень талантливый актёр. Никто не сумеет вывести меня на чистую воду, если я сам того не захочу. После сотни повторений самовнушение начинает действовать.       — Имя? — врывается в мои размышления голос следователя.       — Эберхард Зоммер, — повторяю без запинки, окончательно вживаясь в эту роль.       — Десять лет — срок внушительный. Где же ты был всё это время?       — Не знаю, — говорю, облизывая губы. — Не помню.       — Совсем ничего не помнишь?       Я мотаю головой и закрываю лицо руками.       — Было темно, холодно, больно и страшно...       Переступить черту и пустить выступление под откос очень просто. Я стараюсь удержаться, не переборщить, не переиграть. Кажется, у меня получается. Следователь, закрыв папку, подходит ближе ко мне, кладёт руку на плечо.       — Тише, тише, — говорит ласково. — Всё закончилось. Всё хорошо. Через несколько часов ты будешь дома.       От прикосновения меня пробирает дрожь. Набор сомнительных ассоциаций. На меня часто клевали подобного типа мужчины. Пару раз я даже соглашался прокатиться с ними до дома, крутил задницей, призывно улыбался, изображал влюблённость с первого взгляда, подсыпал снотворное в шампанское и благополучно исчезал из их жизни. Они казались мне жалкими, моментами — отвратительными, временами — смешными, но ни разу не сексуальными. И этот мужик тоже не похож на любовника мечты. Впрочем, он и не претендует. Если и претендует, то на роль заботливого отца, а не «папочки».       Ограничивается прикосновением к плечу. Единственный жест за пределами устава. Спасибо, что не подхватывает начинание коллеги и не называет меня милым. В противном случае, я бы всё-таки сблевал. Но уже не из-за хот-дога.       *       Мой брат, то есть, естественно, не мой, а Эберхарда, совсем не такой, каким я его представлял до столкновения лицом к лицу. В той передаче я видел родителей Эберхарда, его брата телевизионщики благополучно обошли вниманием. И очень зря. Если бы мне были известны некоторые факты его биографии, я бы подумал несколько раз, прежде чем использовать золотой ключ, попавший мне в руки.       Загадка о способности влиять на окружающих разрешается просто. Брат Эберхарда ни кто иной, как ещё один полицейский. И я готов сожрать собственную шапку, если промахнусь, сказав, что это дело он планирует взять под свой контроль, не доверяя посторонним.       Прежде, чем увидеть его, я слышу голос за дверью. Он не просит. Он отдаёт приказы.       — Дорогу. Немедленно. Пропустите меня. Зоммер, полиция Берлина.       Он врывается в комнату для допросов стремительно, держа наготове значок и удостоверение. Предусмотрительно и очень кстати. Я успеваю прочесть имя, прежде, чем он прячет документы в карман.       Вот ты какой, братишка. Высокий, худой, с крупными ладонями и взлохмаченными рыжими волосами. Он выглядит немного неряшливо, а на щеках выступает неаккуратными островками щетина. Лотар Зоммер. Инспектор берлинской полиции, отчего-то напоминающий мне Ньюта Скамандера в исполнении того всклокоченного англичанина. Для полного сходства не хватает только чемодана с фантастическими тварями в руках и волшебной палочки.       Вторая ассоциация с миром мальчика-волшебника, спровоцированная столкновением с этими людьми. Первая — большое рыжее семейство, частью которого я временно являюсь. Отныне я не единственный ребёнок в семье. С этого момента у меня есть брат.       Старший братец, которого я должен встретить с радостью и восторгом. Старший братец, которого у меня никогда не было и быть не могло. До тех пор, пока судьба не сделала крутой поворот. Куда-то не туда.       Он застывает на расстоянии от меня. Я резко поднимаюсь с места, цепляясь за столешницу. Так резко, что кружится голова. Салфетка окончательно рассыпается на части. Раскрываю ладонь, позволяя ей выпасть на пол. Губы подрагивают, когда я произношу его имя. Непривычное, чужое, незнакомое.       В моих прошлых жизнях — цивильной и скитальческой — не было ни одного мужчины, которого звали бы так же. Его имя со свистом срывается с пересохших и искусанных губ. Как будто с грохотом выпадает что-то из рук и катится по полу. Или шарик для настольного тенниса ударяется дважды о поверхность ракетки. Стук. Стук. Два слога. И точка. Стук. Стук. Стук.       — Ло-тар?       В моих словах недоверие, удивление, узнавание. В его глазах — те же сомнения и изумление, мимолётные слёзы, смахиваемые одним движением. Он быстрый, как ветер, как молния. Оказывается рядом за считанные мгновения, обхватывает моё лицо руками, смотрит пристально, а затем стискивает в объятиях. Он сильный. Сжимает так, что кости хрустят, но я не протестую, вместо этого обнимаю в ответ.       — Эбби, — шепчет он, — какое счастье, что ты жив. Если бы ты знал, что мы пережили за эти годы.       Я молчу. Мне нечего сказать. Две реплики, что крутятся на языке, явно не в тему. Пока я прячу лицо в воротнике его лёгкого осеннего пальто, мой внутренний циник не устаёт повторять, что имя у потеряшки отвратительное. А сокращение его ещё хуже. Эбби. Какой ужас. Оно откровенно девичье. Даже «детка» от Гюнтера не раздражала меня так сильно, как это Эбби. Ни намёка на умиление.       Тот же самый циник не упускает возможности отпустить шпильку в адрес сомнительного парфюма, которым пользуется Лотар. Слишком резкий, едкий запах. От него становится не по себе, и я пытаюсь отстраниться.       — Я хочу домой, — говорю приглушённо, и Лотар понимающе улыбается.       Переводит взгляд в сторону следователя, ставшего свидетелем этих телячьих нежностей, но промолчавшего о своих впечатлениях. Меня разыгравшаяся картина смешит.       Программа «Найди меня» в рамках локальной постановки. Помнится, моя мать любит такие штуки. Она вообще, на редкость, сентиментальная фрау. Отец, если мне не изменяет память, тоже был романтиком. В кого я пошёл — науке неизвестно.       — Мы можем идти? — спрашивает Лотар, глядя на следователя. — Никаких проблем?       — Разумеется, инспектор, — поддакивает тот, и вскоре мы покидаем здание, ставшее моим приютом на целых три часа, показавшихся вечностью.       Лотар крепко держит меня за руку, не позволяя вырваться. Да что там вырваться, даже на шаг отойти невозможно. Боится, что я снова исчезну, и они потеряют меня на неопределённый срок, как это уже случилось однажды.       Мы направляемся к стоянке, и мой взгляд моментально цепляется за симпатичную чёрную «Ауди». Когда я приехал сюда в сопровождении гамбургских инспекторов, этой машины не было.       Правильный выбор. Завидная наблюдательность. Мы действительно направляемся к ней. Мысленно поздравляю себя с маленькой победой. Мне кажется, что теперь вся дорога пройдёт в молчании, но ошибаюсь. Лотар замирает на месте, резко разворачивается. Мы оказываемся лицом к лицу, как в кабинете.       — Родители с ума сойдут от счастья, когда тебя увидят. Они не поверили мне на слово, но теперь-то я привезу им доказательство, — не скрывая торжества, говорит он, положив ладони мне на плечи.       Снова сжимает. У него медвежьи объятия. Он очень сильный, хоть по виду и не скажешь. Обманчивая внешность.       — Как они? — спрашиваю, не сумев подобрать подходящие слова и хватаясь за первую нейтральную формулировку.       — Это были тяжёлые десять лет, — откликается Лотар. — Но теперь всё позади, верно?       — Верно, — откликаюсь на автомате и смеюсь, пытаясь разрядить обстановку.       Он смеётся тоже, протягивает руку и ерошит мои волосы.       — Не пропадай больше, Эбби, — просит. — Пожалуйста. Мы все любим тебя. Мы очень тебя любим. Ты нам нужен.       — Не пропаду, — обещаю, зная, что скоро нарушу данное слово.       Наши с семьёй Зоммер дороги должны разойтись в самое ближайшее время. От Гамбурга до Берлина три часа езды. За это время я должен найти решение проблемы и исчезнуть.       В моей голове, словно лампочки на новогодней гирлянде, одна за другой вспыхивают идеи. Коварные планы и мысли, как одурачить инспектора полиции, выйдя сухим из воды. Пока я вошёл в воду по колено. Нельзя допустить, чтобы уровень её поднялся выше моей головы. Надеюсь, моя ставка сыграет. Боюсь представить, что будет, если всё-таки не.