Чужая жизнь

      — До скорой встречи, Химме.       — До скорой, мам.       Получив напутствие, кладу трубку и спускаюсь вниз. Руперт ждёт меня в машине, и я стараюсь не терять время понапрасну.       Без того долго копался. Проверял несколько раз: выключен ли свет, перекрыты ли краны, все ли вещи собраны, не забыли ли мы о подарке. Выключили, перекрыли, собрали, не забыли. Все тревоги оказались ложными.       Когда успокоился, раздался телефонный звонок. Ещё пять минут в копилку времени, потраченного на сборы.       — Эмма передаёт тебе привет и наилучшие пожелания, — говорю, забираясь на пассажирское сидение и потянувшись к ремню безопасности.       — А Ганс?       — А Ганс — соболезнования, — хмыкаю, воздевая глаза к небу.       Кто бы вообще сомневался, что так будет?       — И почему я не удивлён?       — Даже не знаю.       — Твой отчим в своём репертуаре, — понимающе усмехается Руперт, а мне ничего не остаётся, кроме как улыбнуться и развести руками.       Сказать нечего, протестов и жарких споров не предвидится.       Руперт прав. Ганс действительно в своём репертуаре, и смены любительских постановок не ожидается. Во всяком случае, не в ближайшее время.       Каждый раз, когда нам приходится пересекаться — не обязательно встречаться лицом к лицу, он и в телефонных разговорах умудряется свести всю физику к хуям, — заводит любимую песню.       Суть этого представления неизменно скатывается к тому, что жизнь — штука крайне непредсказуемая, а потому у прекрасной женщины однажды родился ужасный ребёнок, напрочь лишённый совести.       Да-да.       Родился маленький, милый поросёночек, а выросла большая-пребольшая свинья, уничтожившая одним махом результат нескольких лет чужих стараний.       Рискнув заглянуть в город детства после рождественских праздников, я почувствовал себя так, словно никуда отсюда и не уезжал. Во всяком случае, атмосфера во многом осталась схожей. Три года пребывания на расстоянии мигом исчезли, а события продолжились ровно с того момента, на котором когда-то были поставлены на паузу.       Ганс бросился отчитывать меня едва ли не с первых минут пребывания в родном доме. Не смутило ни присутствие постороннего, незнакомого им человека, ни страдания, отражённые на моём лице, ни сомнительные отметины, соседствовавшие с теми самыми страданиями.       Кажется, все годы, пока я отсутствовал, Ганс только и делал, что представлял момент возвращения. Ну, и свою проникновенную речь, разумеется, тоже.       Когда он замолчал, хотелось поаплодировать такой экспрессии из любви к искусству, но я сдержался. Не думаю, что Ганс оценил бы мои восторги, а портить и без того совсем не безоблачные отношения — такая себе перспектива.       Вместе с тем я признал: ситуация безнадёжная. Закопать топор войны, несмотря на мои попытки, так и не удастся.       Извинения Ганс принимать отказался, посчитав их не проявлением искреннего раскаяния, а игрой на публику.       Правда, был ещё и повод удивиться — возврата денег Ганс не потребовал. Я был уверен: стоит переступить порог дома, и отчим тут же начнёт выедать мне мозг, требуя компенсацию. Но нет, пронесло.       Остальное всё вышло предсказуемо, по классическому сценарию. Чуть смущённая мама, не представляющая, куда себя деть во время пререканий между без пяти минут мужем и сыном. Невозмутимый Руперт, сжимающий мою ладонь в своей руке. Ганс, философски рассуждающий о потерянных поколениях, которые сами не знают, чего хотят от жизни.       Мы не сумели найти общий язык прежде. Глупо думать, что теперь Швайгер резко проникнется тёплыми чувствами и начнёт называть меня любимым сыном.       Впрочем, я тоже не знаю, какие перемены должны произойти в жизни, чтобы Ганс стал для меня дорогим родственником, а не сомнительной заменой отцу.       Повод порадоваться, что мне уже за двадцать, и я могу жить отдельно от родителей. Так обеим сторонам спокойнее и гораздо удобнее. Никто не станет наседать, диктовать условия, навязывать правила и задавать твоему спутнику неудобные вопросы по типу: «Молодой человек, как вас угораздило?».       В конце концов, я никогда не спрашивал у матери, как угораздило её, и почему вместо человека, хотя бы отдалённо похожего на отца, в нашей жизни появился Ганс? Хотя мог. Кто бы мне запретил, в самом-то деле?       Телефонный разговор никак не идёт из головы, а впереди шесть с половиной часов, проведённых в дороге и потраченных на раздумья.       Ненавижу фразы, брошенные как будто невзначай, а на деле, скрывающие в себе большие-пребольшие подставы. Называть вещи прямо, своими именами собеседник отказывается, потому приходится ломать голову над тем, что там за события повышенного уровня секретности. Чем он вызван? Насколько приятным или неприятным окажется обещанный сюрприз?       Когда-то я трепал матери нервы, настало время реванша.       Она мои не треплет, но заставляет беспокоиться и накручивать их до предела. Безобидное замечание порождает невероятной силы резонанс в голове.       Перемены в настроении от Руперта скрыть не удаётся. Он сразу просекает, что разговор примечателен не одними пожеланиями и соболезнованиями. Дело не только в отчиме с его заскоками, намёками и прочим барахлом. Эти нападки меня, признаться, забавляют, а вот важные новости...       — Волнуешься? — спрашивает Руперт.       — Немного, — признаюсь, повернувшись в его сторону. — Эмма обещала грандиозную новость-сюрприз. Пытаюсь понять, что там за новость. То ли она замуж за Ганса собралась, то ли скоро я из единственного ребёнка в семье превращусь в старшего брата.       — Тебя это, действительно, напрягает? — интересуется Руперт, отвлекаясь ненадолго и проводя тыльной стороной ладони по моей щеке.       — Лет десять назад это была бы катастрофа локального масштаба, — замечаю с усмешкой. — Тогда я посчитал бы решение Эммы предательством и по отношению к отцу, и по отношению ко мне. Сейчас всё понимаю, могу позаботиться о себе самостоятельно, в опеке не нуждаюсь, привязывать мать к себе не собираюсь. Она вольна распоряжаться собственной жизнью так, как ей того хочется, но всё же...       — Всё же?       — Если она скажет, что они собираются жениться, я оскорблюсь до глубины души!       — Почему?       — Мама обещала сюрприз, а они вроде как должны быть приятными. Хотя бы немного.       — На случай, если после оглашения важных новостей понадобится помощь специалиста, ты всегда знаешь, к кому обратиться.       — Какая ненавязчивая самореклама, — хмыкаю, вскинув бровь. — Думаешь, меня потрясёт настолько, что придётся прибегнуть к помощи психиатра? Впрочем, если ты предложишь нестандартный метод терапии, то я согласен! Доктор, знаете, я...       Не удержавшись, смеюсь. Руперт — тоже.       — Надеюсь, первый вариант в пролёте, — говорит, отсмеявшись. — Просто хотел напомнить, что ты всегда и во всём можешь на меня рассчитывать.       Меня смешливое настроение тоже оставляет. Уступает место сентиментальности. Стремительная перемена. Слова, бьющие в цель.       С одного выстрела — прямиком в сердце.       *       Тихий, семейный праздник. Лучшего определения просто не найти. Никаких огромных сборищ и посторонних людей, исключительно родные и близкие.       Просто ужин на заднем дворе, стол, сервированный на четыре персоны, обсуждение дальнейших планов на жизнь.       Я, перебравшись в Берлин на постоянное место жительства, собираюсь вновь поступить в университет. На этот раз бросать его, разумеется, не планирую. Хватит с меня сомнительных приключений и сомнительных же компаний.       Ганс, слушая мои рассказы, в кои-то веки перекрывает свой фонтан красноречия и не пытается язвить. Больше того, одобрительно кивает, давая понять, что я сумел немного подняться в его глазах, приняв правильное решение. Взялся за ум, свернул с кривой дорожки на прямую и вообще, похоже, становлюсь человеком.       Мама — предсказуемо — собирается замуж. И если эта новость меня совсем не удивляет, потому что вполне ожидаема, то вторая звучит громом среди ясного неба. Конечно, можно было предположить, но мне подобная мысль в голову не приходила. Даже не знаю, почему. Если задуматься, то однажды что-то такое должно было произойти, это не могло продолжаться вечно.       — После стольких лет, проведённых в подвешенном состоянии, — говорит Эмма, протягивая мне бокал, — хочется определённости. Постоянные переезды, конечно, держат в тонусе, но я бы предпочла жить на одном месте, а не мотаться туда-сюда.       Мы находимся на кухне вдвоём.       Руперт и Ганс что-то обсуждают на веранде. Быть может, отчим снова заводит любимую шарманку с соболезнованиями, а, может, пытается втолковать Руперту, что меня нужно контролировать во всём, чтобы однажды не оказаться пострадавшей стороной.       — И давно вы решились на это? — спрашиваю, держа бокал в руках, но не притрагиваясь к содержимому.       — Разговоры о возможном переезде начались ещё до того, как ты сбежал, — признаётся Эмма. — Так что, да, предпосылки были очень давно. Теперь, когда ты вернулся, когда мы точно знаем, что с тобой всё хорошо, и ты в надёжных руках, нет причин откладывать всё в долгий ящик. Сможем переехать со спокойной душой. Мы не потеряемся. У тебя будет наш новый адрес, у нас — ваш.       — Уже нашли подходящий вариант?       Эмма согласно кивает.       — Да, отличный дом. С доплатой, правда, но это не критично.       — В Мюнхене?       — Да.       — А работа? Зная тебя, не поверю, что ты бросила всё и поехала в неизвестность, не подстраховавшись.       — Тоже есть.       — Замечательная новость! А почему сразу не сказали, если полгода назад были готовы к этому шагу?       — Тогда мы находились в поисках, — поясняет мама. — Потому приняли стратегическое решение: сказать, когда отыщем новое жильё и окончательно определимся относительно переезда.       — Это неожиданно, — говорю, стараясь подобрать подходящие слова, — но если ты считаешь, что так нужно, не сомневайся и делай. Ты заслуживаешь счастья, мам. Как никто другой заслуживаешь.       — Спасибо, дорогой.       — Было бы за что.       — Получается, сегодняшний день знаменателен не только тем, что я постарела на год, — усмехается Эмма. — Но ещё и тем, что в этом доме мы собираемся вместе в последний раз.       Мама возвращается на веранду, а я остаюсь на кухне. Продолжаю гипнотизировать напиток, а потом, так его и не попробовав, ставлю бокал на стол.       Осторожно провожу ладонью по столешнице, по шкафчикам, по стенам. Они хранят историю моей жизни, моих спортивных достижений, моих сомнительных мыслей, приведших к побегу. Они хранят воспоминания о моём детстве, разбитых коленках, играх в футбол и охоты на Пантуфля, предпочитавшего всем остальным играм прятки.       Пока я находился вдали отсюда, пока был уверен, что никогда не вернусь в Аахен, мысли о доме всё равно оставались со мной. И, кажется, несмотря ни на что, немного согревали. Я думал: в какое бы дерьмо я не вляпался, всегда есть, куда вернуться, и к кому обратиться за помощью.       В конце концов, это место было не таким уж плохим, и в детстве, — что скрывать? — я был здесь по-настоящему счастлив.       Меня здесь тоже ждали, несмотря ни на что...       Обойдя комнаты на первом этаже, поднимаюсь в свою бывшую спальню.       В отличие от родителей Эберхарда, уничтоживших любое напоминание о том, что комната прежде была жилой, Эмма оставила всё нетронутым. Вещи на своих местах. Здесь огромное количество моих воспоминаний.       Один за другим открываю ящики стола, разглядывая свои трофеи прошлых лет. Школьные тетради, грамоты, медали. Школьные же фотографии, которые мне никогда не нравились, но которые я продолжал хранить. Мои диски с музыкой. На стенах постеры с монстрами немецкой метал-сцены.       Заглянув сюда полгода назад, я был уверен, что комната останется неизменной ещё много-много лет. Сейчас эта уверенность рассыпается на части. Вряд ли людям, которые въедут в дом после нас, нужны грамоты, фотографии и медали постороннего парня. Вряд ли мама потянет весь этот мусор за собой...       Раз не потянет она, потяну я. Не всё, но хотя бы часть.       Бережно снимаю плакаты со стен, собираю грамоты и награды, прихватываю со стола семейную фотографию, на которой мы запечатлены вчетвером. Я, мама, папа и Пантуфль. Снимок, сделанный незадолго до смерти отца. Последнее общее фото.       На выходе получается целый ящик барахла. Не знаю, что буду с ним делать, но сейчас рука не поднимается выбросить.       Финальный штрих — ободок с лисьими ушами, хранящийся в самом углу нижнего ящика. Напоминание о школьном спектакле, в котором довелось принять участие. В день, когда мне пришлось подняться на сцену, я до последнего прятал этот ободок за спиной, а сегодня надеваю его без сомнений.       Перехватывая отражение в зеркале, усмехаюсь.       За сборами меня и застаёт Руперт.       — Мы подумали, что тебя украли инопланетяне, — говорит, проходя в комнату и притворяя за собой дверь.       — Я предаюсь воспоминаниям, — отвечаю, скручивая плакаты в трубочку и складывая их в ящик. — Хочу забрать в Берлин кусочек своей прошлой жизни. Ты, наверное, уже и так знаешь...       Очередной прилив сентиментальных настроений, которым я с лёгкостью поддаюсь, рассказывая о днях, проведённых в этом городе, в этом доме, в этой комнате...       — Заканчивается последняя страница моей истории, связанной с городом детства, — подвожу итог. — Начинается история берлинская.       — Жалеешь? — спрашивает Руперт, протягивая руку и прихватывая мохнатое рыжее ухо.       Фыркаю, как настоящий лис, когда меня почёсывают за ухом. Всё тем же, лисьим. Подаюсь ближе.       — Немного грустно, что это всё остаётся в прошлом, — признаюсь. — Всё-таки девятнадцать лет, прожитых тут — не один миг. Но берлинская история манит меня гораздо сильнее, потому что у неё имеется одно неоспоримое преимущество. В ней есть ты. Руперт...       — Да?       В ушах звучат отголоски его голоса. Тот самый миг, когда он сказал, что я его седьмое небо. Так чётко, ясно, громко, словно это случилось не полгода назад, а только сейчас.       Вспоминаю и глупо улыбаюсь.       Знаешь, Руперт, ради встречи с тобой стоило однажды сбежать из дома и натворить немало дел.       Я — твоё девятое облако, я — твоё седьмое небо. Я кто угодно для тебя, а ты...       Ты — лучшее, что случалось в моей жизни.