Чужая жизнь

      Ветки хлещут по лицу, то и дело возникая передо мной, преграждая путь. Цепляются за одежду, препятствуя движению. Ноги вязнут в снегу. Делаю шаг вперёд, и проваливаюсь, два, и снег набивается в обувь, три, и очередная ветка оставляет след на коже, стегнув по ней.       Дежавю. Гадкое чувство. В сложившейся ситуации — особенно.       Худшее — дурные воспоминания, связанные с моими промахами и поражениями. Моменты, когда меня прижимали к стене, и я поддавался, отказываясь от борьбы.       Я тот же маленький мальчик из города, расположенного на границе трёх стран. За мной гонится обдолбанный козёл, которому не хватает денег то ли на выпивку, то ли на дозу, то ли ещё на что, и он собирается потрусить карманы первой попавшейся жертвы. Наивно думает, что там каким-то чудом окажется платиновая карточка, а вместе с ней придут к нему все блага жизни.       Откуда бы взяться подобному богатству в кармане мальчишки, катающегося на автобусе и занимающегося плаваньем в общественном бассейне, а не с личным тренером? Этим вопросом задаюсь я, а он — нет.       Тот, рядом с чьей головой скребёт по стене нож.       Тот, в чьих ушах звучит чужой смех, в то время как по щекам текут предательские слёзы.       Я тот маленький мальчик, сумевший нагрести кролем и брассом себе на звание и попавший в немилость к основному сопернику. Тот, кого со всех сторон пытаются атаковать и насильно погружают в воду, не желая решать конфликт миром. Тот, кто захлёбывается водой и идёт на дно, но тут появляется тренер, и мои палачи получают по первое число.       Тогда мне удалось спастись, и это должно вселять оптимизм.       Но, как всегда, есть одно «но». Немаловажное.       Тогда я точно знал, что взрослые находятся где-то поблизости.       Тогда я не отрекался от собственной жизни, стирая себя настоящего с лица земли.       Сегодня я один на один со своим убийцей. Взрослые сами за себя отвечают, а не бегут прятаться за маминой юбкой, изредка выглядывая оттуда и расплываясь в счастливой улыбке, когда мама принимается отчитывать обидчика.       Звуки проезжающих машин всё тише, автобан всё дальше. Лес и неизвестность — вот что ждёт меня в ближайшем будущем.       Но... Есть ли оно?       Нет, отвечаю.       Нет ни прошлого, ни будущего.       Когда за тобой гонится человек с пистолетом, жаждущий размозжить тебе голову одним выстрелом, становится не до ностальгии и не до продумывания дальнейших перспектив. Остаётся настоящее, один миг, и ничего, кроме него.       Снег тянет меня вниз, словно гнилая вода болот или зыбучие пески. Бег по ровным дорожкам парка представлялся тяжёлым испытанием. Всё, как известно, познаётся в сравнении. Забираю недавние слова обратно и признаю: то было райское блаженство, настоящий ад начался здесь.       — Блядь, — цежу в отчаянии, поняв, что заблудился.       Это место мне незнакомо, и хрен я разберусь без посторонней помощи, куда идти.       Обхлопываю карманы в поисках телефона. Нахожу, но вместо победного клича повторяю ставшее привычным слово.       Блядь.       Ничего иного на ум не приходит.       Телефон, видимо, решил последовать примеру хозяина — откинуться в самый неподходящий для этого момент. Его экран — жалкое зрелище, покрытое десятками трещин. Но это не самое печальное. Похуй мне на экран. По-настоящему выбивает из колеи осознание: один процент зарядки, а это... Это ничтожно мало. Ни сообщения, ни звонка.       Из чистого упрямства начинаю набирать номер, и бесполезная пластмассовая тварь додыхает в моих руках окончательно.       — Да чтоб тебя!       С трудом сдержав порыв — разъебать гаджет о ближайшее дерево, замираю на месте и боюсь обернуться.       Зловещая тишина нарушается шагами. Вряд ли здесь собралась половина города, решившая отпраздновать непосредственно в лесу. Нас здесь двое. Но лучше бы я был один.       — Догнал, да, братишка? — спрашиваю, не оборачиваясь.       — Догнал, — усмехается Лотар. — Умом твой поступок не блистал. Неужели, правда, верил, что сумеешь сбежать? Не первый раз ведь пытаешься. А я всё равно притаскиваю тебя обратно.       Резкий рывок назад. Ткань капюшона, крепко зажатая в руках.       Маски сорваны, раскланиваться, изображая великую любовь и братство мушкетёров, не обязательно.       Лотар не церемонится. Прикладывает меня о ближайшее дерево пострадавшим боком, заставляя громко зашипеть. Хватает рукой за подбородок, заставляет смотреть в глаза.       — Надо было сразу сломать тебе шею. Ещё тогда. Десять лет назад, — проговаривает зло. — Зря я тебя пожалел.       У него нет с собой пистолета. Нет! Это шанс. Роскошный подарок судьбы.       — Зря, — говорю.       Адреналин, прежде гулявший по крови, постепенно отпускает.       Щека начинает саднить. Вообще-то она саднит, не переставая, но замечаю я только теперь.       Самое время вернуть боевой дух и добавить ещё пару кубиков.       Размахнувшись, я бью коленом Лотару по яйцам. От неожиданности он разжимает руки, позволяя вывернуться из захвата. Он сгибается и получает ещё один удар. На сей раз — кулаком, в лицо. Слышу характерный хруст. Вижу кровь.       Маленькая победа, чтобы поверить в свои силы.       Мне уже не страшно.       Он бросается на меня. Валит на землю. Мы катимся куда-то, оставляя на снегу множество красных капель, что кажутся в темноте чёрными.       Лотар пытается повторить удачный выход, стремится приложить пострадавшим затылком о землю, словно и, правда, жаждет расколоть мою голову, как перезрелую тыкву.       Ногти проезжаются по его щеке. Продираю основательно и с большим удовольствием.       — Сука, — шипит Лотар, снова ударяя по пострадавшим рёбрам.       В ответ царапаю ему шею.       Его кровь капает сверху, и меня подташнивает от её запаха. Она попадает на губы, и меня едва не выворачивает наизнанку от её привкуса.       Его ладони сжимаются на моём горле. Тело окончательно придавливает к земле. Он учитывает ошибки прошлого и не повторяет их. Знает, как держать, чтобы я не вырвался. Холод проникает под кожу, дышу через раз. Глаза начинают закатываться, а разум — мутиться.       Я помню показательно-радушные объятия Лотара, неизменно вызывавшие ассоциации с медвежьими. На этот раз медведь не хлопает добродушно по спине. Он намерен добить меня.       Он близок к успеху.       Все дополнительные жизни я использовал, запас сгорел. Конец игры, детка.       Он давит. Давит нечеловечески. Я будто бы слышу хруст ломающихся, словно спичка, позвонков. Как будто проваливаюсь в небытие, где нет ни боли, ни страданий, ни крови. Лишь темнота укрывает меня пеленой и избавляет от мучений.       У Лотара почти получается.       Закрываю глаза, продолжая ощущать капли его крови на своей коже и холод снега, в который меня методично зарывают.       Бегай — не бегай, а от судьбы не уйдёшь...       Тяжесть исчезает внезапно. Яркий свет бьёт по глазам, и я, закрываясь рукой, не сразу понимаю, что происходит. Пытаюсь сесть, и с попытки третьей-пятой получается.       Трогаю горло, прикладываю ладонь к затылку. К прежним островкам боли, добавляется новая точка на своеобразной карте. Дышать получается через раз. Скопившуюся слюну глотаю с трудом.       Слова, будто из параллельной реальности. Услышав, не могу поверить.       Чудо? Или что? Как это вообще возможно?       — Лотар Зоммер, вы арестованы по подозрению в...       Ему заламывают руки.       Сотрудники полиции, ещё недавно с уважением смотревшие на коллегу, зачитывают пункты обвинения. Список длинный и внушительный. Преступления все, как на подбор, серьёзные.       Я со своими мелкими проступками и грешками рядом не стоял. Но я и не претендовал на роль спасателя, призванного оградить город от преступности. Не развешивал лапшу по чужим ушам, не давал обещаний — защитить младшего брата от опасности и сломать обе руки его обидчикам.       Интересно, он выполнит обещание? Или воздержится от членовредительства?       Лотар — человек, собравший в себе множество пороков, но стремившийся выглядеть борцом за идеалы. Показное благородство, сплошное притворство.       У меня кружится голова.       Женщина в тёмной униформе протягивает мне руку, помогая подняться. Я сразу узнаю эту сотрудницу полиции.       — С вами всё в порядке? — спрашивает она вышколенным тоном.       — Благодарю за беспокойство, инспектор Баум. Всё хорошо, — говорю, поднимаясь на ноги и начиная отряхивать одежду от снега.       Она удивлена. Глаза широко распахиваются, когда она слышит имя из моих уст, но быстро берёт себя в руки. Я, признаться, тоже поражаюсь, но по другим причинам. Удивительно, как тесен мир. Неожиданное пересечение. Не думал, что мы однажды столкнёмся ещё раз. Предполагал, что на той встрече наше знакомство и закончится. Ошибся.       В первый раз инспектор Баум угощает меня хот-догом и обещает вернуть домой, если я назову имя. Во второй — спасает от последствий первой ситуации. Не в одиночестве, конечно. Вместе со своим напарником, Шварцем, вместе с другими полицейскими. Их тут множество.       Я вижу, как Лотара уводят, заковав в наручники. До меня долетают отголоски его слов.       — Если ты всерьёз думаешь, что переиграл меня...       — Я действительно тебя переиграл, — невозмутимый ответ.       Да? Реально? Или это галлюцинации на фоне потрясения?       Тоже нужно идти вперёд, но я продолжаю стоять на месте. Передаю сотрудникам полиции бутылку, которую мне предложил Лотар, рассказываю о нападении, случившемся несколько дней назад.       А, обернувшись, вижу в толпе до боли знакомое лицо. Такое же обычно смотрит на меня из зеркала. Но не сегодня.       Сегодня я весь в синяках, в крови и талой воде, а он идеален. Как всегда. Лёгкая щетина смотрится непривычно, но совсем не портит общее впечатление.       Нервно сглатываю.       Не показалось.       Как я мог усомниться? Я же этот голос из тысячи, из миллиона узнаю.       Хочется подойти к Руперту, подбежать, броситься на шею, уткнуться носом в плечо. Признаться, наконец, что он мне дорог. Ему я готов безоговорочно хранить верность, стряпать и таскать в кровать завтраки, ради него готов измениться и исправить ошибки прошлого.       Но не уверен, что ему нужны мои объятия, мои слова, извинения.       Ещё меньше уверен, что ему нужен я сам.       И моя дурацкая любовь, которую я так быстро задвинул на второй план, усомнившись в Руперте, но зато поверив Лотару и его сказочкам.       Ответы на свои вопросы получаю быстрее, чем предполагал.       Руперт протискивается ко мне, без предупреждения хватает за многострадальный капюшон, одним рывком подтаскивает к себе, и впивается в губы жадным поцелуем, наплевав на то, что здесь куча свидетелей.       Мне больно, губы — естественно! — так быстро не заживают. Он цепляет рану зубами, снова выступает кровь, я шиплю, но всё равно отчаянно жмусь к нему, боясь отпустить. Запускаю пальцы в волосы, отводя их назад. Стискиваю воротник его пальто, до побелевших костяшек.       Не отпускай меня, Руперт. Не уходи. Не бросай.       Я люблю тебя.       Действительно.       Ты первый человек, которого я люблю гораздо больше и сильнее, чем бухло, деньги и развлечения. Больше, чем себя. Больше, чем этот мир и всю вселенную.       Да что уж там скрывать.       Ты — моя Вселенная.       Когда мы отлипаем друг от друга, на нас с недоумением и подозрением смотрят несколько полицейских. Среди них — тот самый инспектор Шварц, с которым мне доводилось иметь дело. Вероятно, он и его коллеги прикидывают, стоит забронировать для любвеобильных близнецов место в камере или лучше сделать вид, будто ничего не было.       Руперт тоже мгновенно понимает направление их мыслей.       — В это сложно поверить, но мы не родственники. Нам можно, — говорит, доставая из кармана и отточенным жестом, словно неоднократно репетировал, демонстрируя наши удостоверения людям в форме.       После чего, не дождавшись внятных комментариев со стороны, снова меня целует.       *       — Держи и больше ими не разбрасывайся.       Руперт открывает бардачок, достаёт документы и протягивает мне. Не сомневаюсь, что все они подлинные. Вопросов, как попали к нему в руки, тоже не возникает, зато с лёгкостью решается задачка, мучившая меня в порту. Вот она — истинная причина, заставившая Руперта отослать меня в машину и поговорить по душам с Гюнтером.       — Спасибо, — говорю, не сумев сдержать усмешки.       — Не спросишь, откуда они у меня?       — Думаю, догадываюсь. Отжал у моего бывшего в порту.       Спрятав документы во внутренний карман куртки, разрываю упаковку с антисептическими салфетками и прикладываю влажную ткань к пострадавшей губе. От яркой вспышки боли хочется заорать, но я терплю. Демонстрирую стойкость и завидную выдержку.       — Не догадываешься. Знаешь наверняка, — подтверждает мою теорию Руперт.       Машина плавно трогается с места, и я в последний раз окидываю задумчивым взглядом здание полиции. Надеюсь, больше встреч с инспекторами в моей жизни не будет. А то такими темпами скоро стану здесь самым узнаваемым человеком и дорогим гостем. Ну, или самой ненавистной занозой в заднице, чьё появление в дверном проёме сулит обязательные неприятности.       Нас отпускают из участка под утро. Я наговорился с представителями закона на три жизни вперёд.       — Он выглядит немного устрашающе, но, на самом деле, трусливый тип. Стоит взять его за горло, тут же выложит всё, сдаст тебя с потрохами до седьмого колена.       — Я заметил.       — Как тебе удалось его прижать? Он подумал, что ты какой-нибудь крутой мафиози и решил не связываться с птицей высокого полёта?       — Нет. Просто я сказал правду.       — Какую?       — Скормил историю о связях в полиции, которые устроят ему большие неприятности, если он рискнёт ещё раз подойти ближе, чем на несколько десятков миль.       — Увидел рыжего — беги до канадской границы?       — Как вариант, — говорит Руперт, и я не могу понять: серьёзен он или шутит.       В свете последних событий совет не кажется таким уж гротескным. От некоторых рыжеволосых мужчин действительно лучше держаться на расстоянии.       Медленно разрываю салфетку на части. Боюсь, что разговор так и заглохнет, а между нами останется множество недосказанного, надуманного, гротескного, созданного страхами с огромными, словно у персонажей из японской мультипликационной индустрии, глазами. Но сил, чтобы с лёгкостью возобновить разговор, не нахожу. Он делает вид, будто всё нормально, всё в порядке вещей, но...       — Кровь, — говорю.       Руперт смотрит на меня с беспокойством.       — Что-то болит? Что-то... Тебе нужно в больницу?       — Нет, я не о том.       — О чём тогда?       — О результатах анализов. Ты убеждал меня, что пробы идентичны. Но это же неправда. Мы не в индийском кино, я не ваш брат, потерянный в детстве, однако...       — Однако знакомства творят чудеса, — произносит Руперт, закуривая и предлагая сигарету мне.       Беру, затягиваюсь. Оставляю на фильтре красноватые следы, но более или менее успокаиваюсь.       — Вы с фройляйн Мессер знакомы, — резюмирую.       Клинический идиот. Дубль два. Можно было догадаться сразу и не ломать голову над тем, как такое удивительное, уникальное в своём роде совпадение возможно. Вместе с тем, и Иоланда, и Руперт мастерски разыграли передо мной сценку, в ходе которой никто бы не подумал о длительном общении.       — С фрау, — поправляет Руперт. — Да, мы с Иоландой знакомы, притом очень давно. Я попросил её слегка подтасовать результаты, и она исполнила мою просьбу. Как думаешь, почему я набивался в сопровождающие и уверял, что никто не справится с задачей лучше? Мне нужно было, чтобы на руках у Лотара оказалось заключение, подтверждающее стопроцентное совпадение образцов. Если бы ты поехал вместе с ним, боюсь, вот это вот всё случилось бы с тобой гораздо раньше.       Зябко ёжусь, с лёгкостью представляя, как меня заталкивают в больничный туалет, затаскивают в кабинку и пытаются выбить признание: где скрывается настоящий Эберхард. И кто же я? Кто меня подослал?       В салоне ненадолго устанавливается тишина.       — Я знаю, что ты слышал, — выдаёт Руперт, нарушая её.       — Слышал что?       — Мои слова тем утром. В противном случае, ты не попытался бы накормить меня снотворным и не устроил побег.       — Ты?..       — Я вылил тот чай. И хорошо, что вылил, иначе бы тебя добили на месте. А так я сразу догадался, к кому ты бросишься за помощью, и отправился на поиски. Как видишь, не ошибся. Он приехал за нами в Гамбург и ждал, когда ты останешься в одиночестве. Ты сам прыгнул в этот капкан.       — А ты?       — А я?       — Чего ждал ты, Руперт? Что означало это «придётся пожертвовать»?       — То, с чем ты блестяще справился без постороннего вмешательства. Я собирался использовать тебя в качестве приманки для Лотара, но ты сделал всё сам. Пострадал, правда, в разы сильнее. При правильном подходе всё обошлось бы малыми потерями, — со вздохом произносит Руперт. — Откровенно говоря, я, в момент твоего появления в родительском доме подумал, что это часть плана Лотара. Подсунуть мне двойника, поймать на обмане и добиться чистосердечного признания. Но чем дольше я наблюдал, тем сильнее понимал, что ты совсем не похож на человека, прошедшего специальное обучение. То есть, ты действительно не играешь и делаешь всё по-своему, не исполняя чужие приказы.       — Короче говоря, ты понял, что я не Эберхард.       — Это само собой. Всё гораздо сложнее, но не будем вдаваться в подробности, сойдёмся на таком варианте.       — Я отлично играл, между прочим!       — Уверен?       — Лотар не заметил подмены. Да и ваши родители...       — У моих родителей эта болезнь была всегда.       — Болезнь? — спрашиваю, хмурясь.       — Ты не найдёшь её в медицинских справочниках, но при ближайшем рассмотрении каждого случая выясняется, что она весьма распространена. У них, знаешь ли, с давних пор глаза пиздой обшиты. Они много чего не замечают. Например, того, что моя не совсем традиционная ориентация — не самое страшное, что может случиться с человеком в жизни. Или того, что их прекрасный мальчик, с которого принято сдувать пылинки, на самом деле — маньяк, насильник и убийца, мечтавший убить одного из младших братьев и делавший всё, чтобы эта затея стала реальностью.       В отличие от родителей, я никогда слепотой не страдал, и, по мере возможности, старался оградить Эберхарда от этого всего. Но, в сущности, что я тогда мог сделать? Лотар всегда выбирал для нападения моменты, когда никого из посторонних не было рядом. Он следил за Эберхардом, буквально по пятам за ним ходил, не давая дышать в полную силу.       — А?.. — начинаю, но быстро замолкаю, позволив Руперту договорить.       — Плюс ещё одно немаловажное обстоятельство, — замечает он, гася окурок. — Я назову тебе три имени. Ханна Беккер. Рудольф Перельман. Конрад МакКинли. Говорит о чём-нибудь?       — Нет, — признаюсь честно.       За время пребывания в доме семьи Зоммер я ни разу не слышал этих имён. Они не вызывают ассоциаций. Просто набор букв. Рандомные люди.       — Так я и думал.       — Эти люди были важны для него?       — Не меньше, чем я. Они не позволили ему сойти с ума, взвалив на свои плечи множество его проблем.       — Где они теперь?       — Десять лет назад Ханне было восемнадцать. Руди — шестнадцать. Конраду — то ли одиннадцать, то ли двенадцать, — продолжает Руперт. — Ханна. Хани, как она сама себя называла. Гот, лесбиянка, презирающая и ненавидящая большинство мужчин, любительница чёрного цвета, достаточно храбрая девушка, которую, впрочем, отчаянно пытались сломать. Она самая стойкая из всех, на её долю пришлось больше всего испытаний. Руди был трусишкой, но умел терпеть боль. Отличное качество для человека, над которым постоянно издевается отчим. Трагедия Конни — в смерти обожаемого питомца. Сосед, долгое время называвший себя его другом, однажды убил любимца Конни, приготовил из него рагу и скормил это блюдо ничего не подозревающему мальчишке.       — Прямо, как в сказке о Красной Шапочке.       — Финал отличается. Там съеденная бабушка неведомым образом ожила, а вот кролик... Впрочем, миляга-сосед был так великодушен, что оставил Конраду на память одну из лапок. И ленточку.       Твою мать!       Картинка складывается. Дальнейшие слова не нужны. Перед глазами — кроличья лапка, подброшенная в рюкзак, и собственное недоумение. Вопросы о том, как она очутилась среди моих личных вещей. Перед глазами — самая первая поездка в машине Лотара и тот вопрос, что поставил меня в тупик.       Кто ты сегодня, Эберхард? Кто ты?       Всегда один и тот же человек? Да неужели! Отличная новость, отличный же повод, чтобы отпраздновать возвращение живого и здорового сына.       — Воображаемые друзья, — произношу размеренно. — Или что-то вроде того.       Руперт улыбается.       — Субличности. Стоит признать, вы весьма догадливы, герр Шиндлер.       — Местами, — отвечаю немного невпопад.       Ошарашенный спонтанным открытием, не сразу обращаю внимание на то, что Руперт позвал меня по фамилии. Настоящей, а не той, под которой приходилось скрываться.       Непривычно, но мне нравится, как она звучит из его уст. Пусть он сделает это ещё раз. Лучше — повторит неоднократно.       Сбивчиво пересказываю ему список событий, подтолкнувших меня к разгадке. Упоминаю бассейн, кроличью лапку, своего Пантуфля и многое-многое другое... Откровение, чистосердечное признание. Давно собирался это сделать. Однажды перешёл от мыслей к реализации, но меня остановили, посмеявшись над мнительностью. Сейчас он слушает со всем вниманием, на какое способен.       — Сколько совпадений, — удивляется. — Кто бы мог подумать?       — Сам в шоке. Знаешь, а я ведь начал сомневаться в собственном психическом здоровье. Думал, что с ума схожу, и безумие прогрессирует. Всё оказалось совсем не так. К счастью, — комкаю обрывки салфетки и прячу их в карман, чтобы не отвлекаться лишний раз. — Послушай, Ру, это, конечно, не моё дело, но раз я с вами связан неразрывно, может, просветишь меня кое о чём. Как получилось, что у Эберхарда начали... Появились...       Подбираю нужные слова. Но опасаюсь поставить себя в глупое положение. Тем самым, ситуацию усугубляю. Бестолковое блеяние.       — Проявились симптомы диссоциативного расстройства идентичности, — находит оптимальную формулировку Руперт.       — Угу.       — Не обошлось без потрясений, которые, как ты понимаешь, на совести Лотара. У большинства пациентов среди причин значится сильный стресс, порождённый разными жизненными ситуациями. Часто фигурирует насилие, ставшее точкой отсчёта. Случай Эбби — не уникальный. Он не опровергает теорию, а отлично её подтверждает. Помнится, ты спрашивал, кто такая Жанин.       — Да. Ты сказал, что это бывшая девушка Лотара и твоя бывшая пациентка. Это неправда?       — Правда, но в сильно урезанном варианте. Я говорил, что Жанин подверглась сексуальному насилию, и это действительно так. За организацией изнасилования стоял Лотар, — произносит Руперт. — Они выбрались вместе на какую-то вечеринку, и Жанин позволила себе немного пофлиртовать с кем-то из гостей. Лотара это взбесило, и он решил её проучить. В тот день, когда он это провернул, они вместе с Эберхардом поехали по магазинам. Жанин хотела выбрать подарок Лотару, ко дню его рождения. А он решил поздравить себя самостоятельно...       — Надо полагать, на этом история не закончилась?       — Только началась.       — Что ещё натворил твой справедливый, честный и крайне заботливый старший братец?       — Застрелил кузена Жанин.       — Как так вышло?       — Якоб явился к нам домой в надежде восстановить справедливость. Попал на вечеринку, столкнулся с Эберхардом. Принял его за меня, распустил руки. Жанин как-то призналась, что её родственник придерживался принципа: око за око, а кровь за кровь. На удар нужно отвечать ударом, за изнасилование мстить соответствующим образом. Вот он и планировал отыграться на ком-то из нас, наивно полагая, что Лотар дорожит братьями. Эберхард в ответ на приставания ударил его бутылкой и сбежал к себе в комнату. А, спустившись через несколько часов, стал свидетелем ссоры, разыгравшейся в оранжерее Труды...       Руперт рассказывает это обыденно, почти привычно, но голос периодически подрагивает. В основе его спокойствия многолетняя работа над собой, над своими страхами, переживаниями и зашкаливающим волнением. Сколько в его спокойствии скуренных сигарет, выпитого алкоголя. Сколько бессонных ночей, наполненных размышлениями и переживаниями, робкими надеждами на изменение ситуации, что обязательно наступит однажды.       Он разбирает случившееся на составные части и раскладывает их передо мной. Откровенно, честно, без прикрас и умалчиваний. В крови, грязи и дерьме. Они ужасают и пробирают до глубины.       Меня потряхивает не меньше, чем колотило и трясло когда-то Эберхарда, притом, что я — наблюдатель.       Мысленно ставлю себя на его место, проживая в половину силы каждый из эпизодов. То, что его личность расщепилась на несколько частей, стало своего рода спасением. Так говорит Руперт. Я с ним солидарен.       Я бы не выдержал. Эберхард, вероятно, тоже.       Замолкает. Смотрит вперёд, на поток машин — чёрно-серебристое море. Притормаживаем на светофоре. Небольшая передышка.       — Руперт, — зову, положив ладонь ему на плечо и сильно сжимая.       — Лотар — ублюдок, каких поискать, — выплёвывает Руперт. — К счастью, мир не без добрых людей...       — Не боишься, что он однажды выйдет из тюрьмы и решит отомстить? Или даже не сядет, сумев избежать наказания.       — Нет, — коротко отвечает Руперт. — Он сядет. И никогда не выйдет.       — Уверен?       — На сто процентов. Он считал себя ценным, незаменимым сотрудником. Коллеги Лотара так не считали, постепенно копая под него. Чаша наполнялась, покушение стало последней каплей. У него нет шансов спастись. Он слишком много всего натворил. Его противоправные действия — прежние и нынешние — огромный камень, и этот камень потянет Лотара на дно.       — Какого чёрта он вообще решил вернуться к поискам? — спрашиваю, когда машина трогается с места. — Столько лет прошло. Если не нашли по горячим следам, то и через десять лет отыскать не сумеют. Нет, бывают случаи, но в общей массе их явно меньше, чем печальных исходов. Или для него принципиально было найти и добить Эберхарда, если тот жив?       — Нелепая случайность. Лотар как-то приезжал сюда по делам. Он видел, как из клуба вываливается компания подвыпивших молодых людей. Среди них была девушка в алом платье и с роскошной тёмной шевелюрой. В руках — бутылка шампанского, на ногах — вызывающего вида шпильки. Молодые люди веселились и громко хохотали. Девушка села рядом с водителем, потянула себя за волосы и оказалась рыжеволосой. Вернее сказать, она оказалась рыжеволосым мужчиной. Не знаешь, кто это мог быть? У меня никаких идей.       — Сука, — лаконично и в тему.       Это могла быть она. Это — мои единственные эмоции, облечённые в слова.       Я вспоминаю тот день.       Вернее, ту жаркую, душную июльскую ночь.       В моих карманах ещё достаточно бабла, и я сорю им направо-налево, зарабатывая шаткий авторитет среди своих новых друзей. Мы переезжаем из клуба в клуб, сходим с ума всеми доступными способами. Пакетик с коксом улетает за считанные секунды, всем становится обманчиво-хорошо.       Гюнтер, догнавшись до предела, заговорщицки мне подмигивает и бросает пакет с одеждой. То самое алое платье и парик, призванный превратить меня в роковую женщину-вамп. В таком неприглядном виде я провожу большую часть ночи. В таком виде, очевидно, и попадаюсь на глаза Лотару.       — Он обещал, что поймает птичку, — хмыкает Руперт.       — Он поймал, — говорю, усмехаясь.       Ирония судьбы, чтоб её.       — Действительно, он смог. Но только это была не та птичка, которой Лотар мечтал выщипать перья. Какое разочарование. Как мне его не жаль.       — А птичку?       — У неё чугунная башка, фантастическая удачливость и острые когти. Я видел те царапины. Проникся. Эта птичка сама кого хочешь ощипает.       *       Пока мы колесим по городу, я не задаюсь вопросом, куда же мы, собственно, едем. Понятно, что не в Берлин — дорога не та. Если бы Руперт хотел уехать, мы бы уехали. Больше того, уже были бы дома. Но он не спешит возвращаться.       Мысли, которым следовало бы занимать меня, появляются с опозданием, когда машина останавливается у одного из частных домов.       — Приехали, — говорит Руперт, выскальзывая из салона.       — Куда?       — Знакомиться с по-настоящему дорогими мне людьми. Давай, детка. Не тормози и не хватайся за кресло. Если пойдёшь со мной, обещаю...       — Купить мне лакричных конфет и кофе?       — Твои ставки понизились?       — Ты уже торчишь мне кабриолет «БМВ». Я не буду требовать ещё что-нибудь масштабное, иначе это тебя разорит.       — Ты не пробегал марафон.       — Моя сегодняшняя беготня по лесу сопоставима с марафоном и в разы опаснее, так что... — смотрю на него из-под полуопущенных ресниц. — Шучу. Мне не нужен кабриолет.       — А что нужно?       — Очевидно. Кто. Ты. Единственный, в ком я нуждаюсь.       Признание получается лёгким и свободным. Без стеснений и сомнений. Руперт осторожно целует меня, прикасается губами к волосам. Ответ, который не так-то просто расшифровать.       Да? Он знает, благодарен, но со мной быть не может и не хочет? Или нет?       Мы поднимаемся по ступенькам, и Руперт звонит в дверь. Я слышу лай и топот ног. Крики, звонкие детские голоса. На двери — венок с пуансеттией и остролистом, за стеклом мерцает гирлянда. На часах всего семь утра, но здесь, похоже, никто не спит.       — Пап! — оповещает тонкий девичий голосок. — Дядя Руперт приехал.       Дверь распахивается. Обладательница голоса замирает на пороге. Остроносая, голубоглазая, с россыпью апельсиновых веснушек на лице. Рядом с ней — спаниель.       — Привет, — говорит Руперт, подхватывая девочку на руки. — Соскучилась?       — Очень! — заверяет она, обнимая дядю за шею.       Завидую. Совсем чуть-чуть. Или сильно. Я хочу его обнять. Я хочу прижаться. И уснуть рядом с ним, устроив голову у него на плече. Но это — пока — из области фантастики.       В прихожей появляется мужчина, и мне хватает доли секунды, чтобы понять, кто передо мной находится. Эберхард Зоммер, собственной персоной. Всё это время мы были с ним так близко, а по иронии судьбы Лотар столкнулся в Гамбурге именно со мной, а не с родным братом.       — Пополнение в семействе, — говорит Руперт, чуть заметно кивая в мою сторону. — На шоу двойников он заслуженно взял бы первое место.       — Здравствуй, — произносит Эберхард. — Химмель, да?       — Да, — откликаюсь приглушённо.       — Приятно познакомиться.       — Взаимно.       Он меня знает. Запомнил моё имя. Они меня обсуждали между собой.       — Проходите в дом, — радушно приглашает Эберхард. — Эва, будь другом, разбуди маму.       — Ну, пап. Я не могу!       Хах, наглая девчонка, вцепившаяся в Руперта. Это моё пальто, мой воротник, мой Руперт. Только я могу так за него держаться, так сминать, так...       — Давай, милая, через «не могу», — просит Эберхард.       Руперт ставит Эву обратно на пол, и она с криком несётся на второй этаж. Чувствую, под такие вопли мама проснётся раньше, чем распахнётся дверь её спальни.       *       — Твой бывший, у которого я отнял твои бумажки, имел неосторожность пристать в супермаркете к моему брату, — поясняет Руперт, когда мы снова остаемся наедине. — Не было никакой проблемной пациентки. Я приезжал, чтобы разрешить эту ситуацию. Совпадение. Лотар наткнулся на тебя, Гюнтер на Эберхарда... Забавно.       — Забавнее не придумаешь.       Мы стоим у окна, наблюдая за хозяевами дома. Эва с утра пораньше жаждет делать снежных ангелов, её младший брат мечтает о снеговике. Родители бросаются исполнять желания своих чад. Мы с Рупертом отказываемся от общего веселья, ссылаясь на усталость и нервы. Эберхард одаривает нас понимающим взглядом, я благодарно улыбаюсь ему в ответ.       Они милые. Первое, что могу сказать после нескольких часов, проведённых в их компании. Счастливая семья. А ещё, в отличие от Гертруды и Тиля, они очень... живые. Вдали от родственников Эберхард явно счастливее, чем с ними.       Мы разговариваем о прошлом. В два голоса Зоммеры рассказывают историю побега. Вот, к чему относилась фраза про мир, в котором, несмотря ни на что, предостаточно добрых людей. Им помогают. Конечно. Сами бы они вряд ли справились, при таком-то контроле со стороны...       — Эти трое, — говорит Руперт, — Ханна, Руди, Конрад. Они были и остаются частью его прошлого. Но сейчас они скорее мертвы, чем живы. И я надеюсь, что им больше никогда не придётся просыпаться. Он заслужил спокойную жизнь. После всех тех кошмаров...       Я медленно потягиваю через трубочку безалкогольный глинтвейн. Руперт пьёт его большими глотками.       Сегодня я получаю ответы почти на все вопросы, меня волновавшие. Кроме одного. Того, что никак не решусь задать напрямую, а потому начинаю издалека.       — Твой брат не особо похож на гомосексуала. У него жена, дети. Несчастным он при этом не выглядит.       — А должен? — вскидывает бровь Руперт.       — Если мне память не изменяет, ты говорил...       Обрываю себя на полуслове, закрываю нижнюю часть лица ладонью и качаю головой, с трудом сдерживаясь, чтобы не расхохотаться. Руперт даже не пытается. Начинает смеяться, а потом — неприлично ржать.       О, фак. Да я же просто, мать его, гений.       Осознание вновь приходит стремительно, и я начинаю жалеть, что вообще завёл этот разговор. Меня снова поимели, причём качественно и конкретно. А я повёлся на слезливый рассказ, как юная школьница, одержимая историей какой-нибудь Беллы и Эдварда. Или что там сейчас на пике популярности находится?       — Нет, я люблю его, — произносит Руперт. — Безумно люблю. Это нормально. Мы близнецы всё-таки. Но люблю только, как брата, а не как мужчину. Мысль о том, чтобы однажды поцеловать его или — больше того — затащить в постель, мне как-то в голову не приходила. Мы всегда были самыми близкими друзьями. Ради него я отправился изучать психиатрию. Хотел помочь Эберхарду, избавить его от кошмаров прошлого. У всех моих поступков были другие мотивы, не замешанные на чувствах определённого толка. Я не чах от безответной любви, не ревновал его ко всем, не хотел его физически. А он, как ты верно заметил, никогда не заглядывался на мужчин. Ханна и та предпочитала женщин.       — Но ты...       — У меня земля ушла из-под ног, когда Лотар позвонил и с нескрываемым торжеством в голосе заявил, что нашёл Эберхарда. Мы так долго шли к реализации задуманного плана, стольких людей в него втянули, стольким рискнули. Десять лет везения — это чертовски много, и нам не могло везти бесконечно. Я всю конференцию тогда, словно на иголках, провёл. Слабо помню, что говорил, все мысли были заняты словами Лотара. Вечером из гостиницы позвонил Эберхарду, а он, оказывается, о воссоединении с семьёй ни сном, ни духом. Значит, к Лотару кто-то другой попал. Или он нарочно всё это устроил, чтобы меня привести к настоящему Эберхарду. Мы много теорий тогда выстроили, но все они получились фальшивыми.       — И зачем было лгать?       — Когда я увидел тебя, там, на кухне, когда осознал, как именно ты на меня смотришь... Сложно было не понять, о чём ты думаешь. Знаешь, у тебя весьма требовательный взгляд. Я решил тебя поддразнить, но розыгрыш зашёл дальше, чем я предполагал. Весь рассказ о любви на грани одержимости — чистая импровизация. Не думал, что ты поверишь. Я с самого начала знал: ты не тот, за кого себя выдаёшь, потому называть тебя именем брата было, как минимум, странно. Впрочем, признаваться в любви и рассказывать слезливые истории, зная истинное положение вещей, было ещё сложнее.       — Ты был убедителен. В тебе погибает отличный актёр.       — Актёр, может и погибает, но зато во мне живёт отличный врачеватель израненных душ. Я не смог бы считать себя профессионалом, если бы не понимал других людей и обладал нулевой эмпатией.       — Получается, я, помимо приманки, стал ещё и частью эксперимента? Лакмусовой бумажкой и тестом на профпригодность?       — Нет. Ты стал частью моей жизни, — произносит Руперт, поглаживая мою здоровую щёку. — Важной частью. Очень важной. Можешь не верить, но меня это удивляет сильнее, чем кого-либо. Когда я признался Эберхарду, что влюбился в парня, похожего внешне на нас, он назвал меня извращенцем. Теперь так считают не только родители, но и он. По разным причинам, но всё же.       — Знаешь, а говорят, что встреча с двойником сулит одни неприятности и несчастья, — некстати вспоминаю все известные мне суеверия и дурные приметы. — Ты веришь в это?       — Нет. А ты?       — Не особо.       — Тогда почему спрашиваешь?       — Как думаешь, что я принесу тебе? Или...       Или нет никаких «я — тебе» и возможного «мы»? Или я просто придумываю себе историю любви и идеального мужчину? Или я могу не искать причины для возвращения в Берлин, а хватать чудом спасённые документы, и валить обратно в Аахен?       Мысли путаются. Спотыкаюсь во время толкания речи, которая должна бы быть проникновенной и прочувствованной, но не сложилось отчего-то.       Что я сейчас делаю? Навязываюсь? Занимаюсь самообманом? Принимаю банальную симпатию за что-то большее? Напрасно строю планы и мечтаю о жизни, похожей на жизнь Дженнифер и Эберхарда, с поправкой на отсутствие детей?       Они чудесная семья. Признаю с лёгкостью. И я был бы счастлив, сложись моя жизнь с Рупертом так, как сложилась у них.       Но это я.       А что думает по этому поводу Руперт? Тайна, покрытая мраком. До поры.       — Только счастье, — отвечает он, рассеивая сомнения и давая мне надежду.       — Если я не эксперимент, то... кто? Кто я для тебя?       Он отставляет оба опустевших стакана на подоконник, утягивает меня за занавеску и, прижав к себе, шепчет на ухо:       — Ты моё седьмое небо. Ты мой рай.