Птица

У него был птичий голос, который никто не слушал. Когда Кри вспоминает, то кривит блеклый ротик и остро вцепляется неоновыми ноготками в мои ладони. Остаются отметины-полумесяцы, отпечатанные и на её нежной коже — два набора по цене одного. Профессор говорит, что автобусы, мосты и свободомыслие нам вредят, но я снова и снова сбегаю из-под его надзора, чтобы смотреть-смотреть в окна до боли в глазах. Курт говорит, что я помешалась, но они все втайне считают, что я права, что птицы не исчезают бесследно. Они согласны, что наша Птица оставляет следы когтей на потолке и стенах потому, что не хочет уходить. Я помню — он смотрит на меня через объектив и зеркала: тысячное преломление моей души, которая ему совсем не нравилась. Я вижу его тень на мосту. Везде идёт проливной дождь, но только не внутри него — там территория свободы от условностей погоды. Впитывает моё внимание до последней капли, и я чувствую, как меня насквозь пробивают струи непрекращающегося дождя. Мы и без того от цельности далеки, так ещё эта треклятая погода. Инь не любит дождь, потому что блокнот мокнет и буквы расплываются нечитаемыми чернильными пятнами. Ян — напротив — любит в ливень прогуляться по набережной. Я иногда беру её с собой, но она просто смотрит — ей нельзя промокать. Если Ян простужается, Инь ругает меня, а потом укоризненно качает головой ещё около недели. Тень. Он. Стоит на мосту и смотрит… Нет, он не может смотреть, у него нет глаз, нет даже тела. Есть только провал, словно кто-то вырезал его из картонки реальности и выбросил на мосту в окно. Я отворачиваюсь. Кажется, это были мы. Инь говорит: «Помните, мы не материальнее собственных воспоминаний». Это воспоминание преследует только меня, но я стараюсь об этом не думать. У воспоминаний есть одна любопытная особенность — они имеют свойство забываться. Всё скоро придёт в норму, поэтому я спокойно спрыгиваю со ступенек автобуса прямо в грязную лужу не на своей остановке. Кри ждёт меня у входа — нервно стучит каблучком и грызёт горький неон отросших ногтей. Когда на заусеницах выступает кровь, я сильно бью её по рукам — нам нельзя вредить, иначе будет болеть голова. — Ты сегодня долго, — жалуется она и стискивает мою ладонь. — Они отправили меня на поиски. Вместо ответа тычусь носом ей в остренький воротник — да куда я денусь, чёрт возьми. Хан машет рукой, недвусмысленно показывая на наручные часы. Да поняла я, поняла, больше не буду. Внутри — как всегда — свежо и настороженно тихо. Пересчитываю глазами — все на месте, хоть мне и плевать. Нас двенадцать — дюжина без чёрта. — Смотрите, кто вернулся. Меня встречают ленивые недружные аплодисменты и обдающий холодом и насмешкой взгляд. Снежная Королева в своём репертуаре — бледная, ледяная, в шёлковом костюме, то ли фирменном, то ли поддельном. Она концентрирует вокруг себя нашу карманную Вселенную, закидывает ногу на ногу, правым локтём занимая спинку стула, пуская ртом клубы жидкого азота, стелящегося по полу. — Для Неприкасаемой ты слишком любишь общественный транспорт, — продолжает она, взглядом в меня цепляясь до кровавых отметин. Неприкасаемая — потому что на мне фантазия Снежки даёт сбой. Я не напоминаю, что это она и окрестила меня Неприкасаемой с первого взгляда. Просто сажусь за первую парту и чувствую, как Кри рядом щемится — от меня дождём и грязью воняет, но она всё равно тёплым боком касается. За спиной сидит Ян, Инь идёт по проходу, ловя на себе презрительный взгляд Снежной Королевы, сотканный изо льда и шёлка. — Синие колготки и красное платье — отвратительное сочетание, дура, — тянет она. Инь даже не моргает, спокойно опускается за парту и делает запись в розовом пушистом блокноте голубой ручкой, с колпачка которой ощипаны фальшивые перья. Это такая традиция, как концентрическое расположение войск вокруг Снежной Королевы на время боевых действий. Инь и Ян — потому что так решила Снежка. Она указывает пальцем и играет в считалочку «Эники-Бэники», а они просто попадают под горячую руку. Снежка говорит «блондинка, которая постоянно что-то пишет, — Инь, брюнетка, которая рисует и не разговаривает, — Ян». И плевать, что наоборот — это владения Снежной Королевы. — Снежка, перестань, — говорит Хан. Королевы не признают авторитетов, но у нас иные правила, — Снежка раскланивается и даже не думает огрызаться. — Чужая душа — потёмки, — протягивает с задней парты Душечка, одаривая мой затылок красноречивым взглядом. — Что-что роется в этой прекрасной головке? Он сюсюкает с моей головой, пока не надоедает, а после достаёт из косметички зеркальце в форме раковины — внутри непременно находится жемчужина его нежно-розовых губок. Душечка — потому что это очевидно. Я помню — костяшками больно, особенно по скуле, на которой уже отпечатком — кастет Душечки. В этот раз никто не говорит, но все понимают — хватит. И Хан только пинает носком ботинка, потому что выстрелил первый. — Снежная моя, блеском не поделишься? — продолжает Душечка — у него на голове лака больше, чем у всего шоугёрлз. Широкие скулы вот-вот отделятся и образуют собственное государство — я куплю там гражданство. — Откуда мне знать, где побывали твои губки? — по-детски картавым голоском отзывается Снежка. — Может, в ширинке Курта Кобейна. — Фригидная сука, — плюётся тело с последней парты, распространяя пары алкоголя. Душечка обиженно надувает губы, а Снежка делает телу знак средним пальцем. Курт — вечно пьяный гитарист-тусовщик. Эми протестовала, говорила, что это однобоко, но имена раздаёт Снежка, а она слушает только кантри. Итак, Курт. — Дай ему блеск для губ, бессердечная тварь, — говорит он, не открывая глаз, продолжая дремать на руках, — не заставляй блевать тебе на туфли. Снежка подмигивает, кидает Душечке тюбик с блеском и ловит губами его воздушный поцелуй. Они говорят, что мы должны воевать, ненавидеть друг друга, бороться за место под солнцем, друг другу глотки перегрызая, но Кри кладёт голову мне на плечо, у Снежки и Душечки — косметика одна на двоих, а Курт пробуждается от вечной спячки, чтобы отстоять честь гея или аутсайдера. И ещё одно «но» — Эми. — Здравствуйте, дорогие. Эми — потому что причёска и кромешная тьма в каждой ниточке. От неё не отбиться, поэтому я смиренно переношу пытку лавандовым парфюмом в объятиях на большой мягкой груди. Ещё один ритуал — пока не побываешь на груди Эми, не подслушаешь её плейлист в огромных наушниках, которые ошейником висят, день не начнётся. Достаётся даже дремлющему на парте Сэнди — Эми оставляет на его грязных волосах чёрный поцелуй. Сэнди — растёкшаяся по парте костлявая фигура цвета топлёного молока, которую все обходят стороной. Он — неуклюжий, безобидный мальчишка, только и у него есть личное «но». Из глубины скрещённых рук наши спины сканирует немигающий взгляд пустых глаз-воронок. Так смотрят монстры из фильмов, которые так ненавидит Кри. Сэнди — потому что страшнее внутри, чем снаружи. Я помню — Сэнди говорит «не приближайся ко мне» и отпихивает от себя ядовито-чёрный кофр из-под новенького или подержанного фотоаппарата. Хан тогда только брови недоумённо хмурит — Сэнди с самого начала всё знал, а мы не верили. В затылок прилетает прицельно брошенный комок бумаги. Не реагирую, а Кри живо оборачивается, встряхивая медовыми волосами, распространяя вокруг сладкий аромат свободы. Она улыбается — всегда улыбается, когда на задних партах раздаются звонкие и ненатурально живые смешки. Братья-близнецы — безнадёжно неразличимые, как ни старайся уловить отличительные черты, но подвижная мимика пятилеток меняется каждую секунду, не уследить. В комнате становится светлее, свободнее, Кри радостно считает «Эники-Бэники», а кто из них кто — неизвестно. Эники-Бэники — именно так, слитые вместе, одинаковые, повторяющие друг друга в голосах, взглядах, мыслях — потому что Снежка тоже не различает. — Пожалуй, начнём. Профессор заходит бесшумно — как всегда, нам трудно заметить что-то вне нас. Он приносит с собой тишину, запах болотной тины и неволю, которая даже на близнецах тоской оседает. Мы сжимаемся — пол окончательно покрывается льдом, который источает, как ладан, Снежная Королева. Говорят только профессор или Хан — такие правила. — На чём мы остановились? — спрашивает профессор, изучая нашу замкнутую систему привычно спокойно и добродушно. На язык просится «самоуничтожение и травка». Под последней партой Курт пьяно хрюкает, запуская цепной эффект — даже Снежную Королеву пронимает, и комната наполняется истеричным, нервным смехом. — Я очень горжусь вашим прогрессом, ребята. Мы хорошо поработали в этом году. Вас теперь на одного меньше. Поздравляю. Порывом ветра через открытое окно нас накрывает гробовой тишиной. Ян со скрипом отодвигает стул и делает короткий рывок в сторону парты, залитой дождём, но Инь цепко впивается ей в локоть. Комната наполняется шипением и рычанием — кто во что горазд. Кри бледнеет, но я крепко держу её за руку. Отвечает Хан, ровно, прокручивая ручку между пальцами. — Мы тоже гордимся нашим прогрессом, профессор. Хан — потому что выстрелил первый.