Птица

Мы сидим в идеальном кругу напротив друг друга. У меня в голове вертится очевидное, у Кри, судя по лукавой улыбке, щиплет на языке, а у Курта легко вылетает: — Привет, меня зовут Курт, и я алкоголик. Смеёмся — даже Снежка улыбается — и нестройно тянем «привет, Курт». Мы смеёмся. Кажется, не должны. — Спасибо, Курт, — кивает профессор и тоже улыбается уголками губ, но смотрит строго, — но прошу отнестись к сеансу серьёзнее. Хан делает неуловимое движение плечами, и всё затихает — я могу услышать, как тикают часы на руке профессора: дорогие, рыжие. Ободок на свету переливается, словно тараканы стройной шеренгой скользят по кругу. Я усилием воли делаю их живыми, шуршащими крыльями, готовыми броситься врассыпную в любой момент — моя любимая выдумка. Эники-Бэники вжимаются в стулья, остальные начинают инстинктивно чесаться, сбрасывая с одежды мнимых паразитов, чувствуя, как они проникают под кожу и откладывают яйца. Только Сэнди безвольно обвисает — его длинные бледные пальцы перебирают пустоту над самым полом. Когда Хан просит «не делай так», я притворяюсь, что не слышу. Он хороший, ответственный, красивый даже во всём квадратном — фигуре, подбородке, очках, — но я редко его слушаюсь. Профессор говорит обо мне — инстинктивно выдыхаю и опускаю голову низко-низко, чтобы никто не прочитал мои мысли. — В первую очередь я хотел поговорить об утреннем побеге. — То, как мы проводим личное время, только наше дело, — отзывается Снежка, пуская холод прямо под кожу — он колет и поначалу жжёт, как пламя. — Такой был уговор. Как я уже говорила, обычно разговаривают Хан и профессор, но иногда лидер уступает место расчетливому и методичному разуму Снежной Королевы — между ними происходит нечто странное, не поддающееся моему анализу. — Всё верно, но кое-что изменилось. Вас стало на одного меньше, и, пока я не разберусь в причинах, прошу не отлучаться, не поставив меня в известность. — Она сбежит снова, — гулко сообщает Хан, стискивая огромными пальцами колени. — Ставлю в известность. Ко мне тянутся десятки пальцев, и я не отмахиваюсь — позволяю меня пощупать, ущипнуть, погладить, потому что у нас так принято. Это единственная близость, которую я готова терпеть. Любят и ценят, потому что я знаю, где искать правду. — Расскажите мне о Птице, — просит профессор и острием ручки тычет в блокнот. Напряжённо ёрзаем — неуютно. Хан достаёт из нагрудного кармана заранее заготовленную речь, но там только пустой лист бумаги — никто не успел придумать ничего правдоподобного. Эми надевает наушники и закрывает глаза — предпочитает забыться, пока сгустившиеся над нашей головой тучи не начали стрелять молниями. Кри беспомощно разводит руками и начинает мотать головой из стороны в сторону, раскачивая прохудившуюся лодку разума, — напряжённый мыслительный процесс всегда сказывается на ней больше. Ян меланхолично достаёт из кармана джинсовки бритву и делает продольный разрез по пунктиру прошлых — ладно, всё заходит слишком далеко. Не слышно дыхания страха и зимы — Снежка упрямо смыкает губы и надеется, что получится симулировать обморок. Она знает, что они с Ханом на передовой — им отдуваться. Но Хан совершенно бессмысленно пялится в листок, заучивая невидимые строчки, поэтому Снежка берёт удар на себя. — Он просто ушёл, — говорит она холодно и слишком — чересчур — равнодушно. — Кому какое дело? Профессор делает пометку в блокноте — конечно же, он её раскусил, но никто не злится, все понимают. Любой из нас сдал бы себя с головой, но Снежка делает это лучше всех, со вкусом, с хрустящим на зубах ледяным остатком. — Нельзя просто уйти. У всего есть причины. — А почему вы решили, что он их нам сообщил? Курт кидается на амбразуру — первый в кандидаты на камикадзе, если бы не было Ян и её бритвы. Кажется, мы должны удивиться, оживиться и начать яростно шептаться в испуге и восхищении, но Сэнди делает своё дело — накатывает дикая усталость, даже Эники-Бэники успокаиваются и дремлют друг на друге. Чтобы оценить храбрость Курта, нужно скальпелем вытащить чувства по ниточке, но Хан занят — он готовит речь. — Ни для кого не секрет, что вы очень близки… — И для вас никакой не секрет, что Птицу это не касалось, — спокойно отзывается Снежка, сканирует профессора взглядом, леденящим душу, но у него нет подходящего для этого материала. — Он был неплохим малым, но… не сочетался с нами. Я помню — Курт злобно кривится и бьёт по лицу до крови, пока Снежка не говорит равнодушное «хватит»: ей не идут рваные раны на костяшках. — Что происходит с теми, кто с вами не сочетается? Инь вздрагивает и начинает быстро-быстро что-то вычерчивать на лимонной страничке блокнота. Ян добавляет её произведению красок: кровавый росчерк с кончиков пальцев — последний штрих. Инь демонстрирует страницу на манер сигнальной таблички. Синим по жёлтому выведено «что-то плохое». Снежка улыбается её выдумке и реагирует вслух: — Они перестают для нас существовать. Курт болезненно дёргается — если бы он был главным, мы бы просто молчали и смотрели на профессора безжизненным взглядом. Согласна, впечатление мощное, но тогда мне точно не видать автобусов. — Мне кажется… Мы смотрим на Инь, невозмутимую, с блокнотом на сведённых острых коленках. У неё колготки цвета кофе с молоком, а юбка-карандаш до колен ядовито-салатовая, но Снежка презрительно кривится вовсе не поэтому. Инь не обращает внимания на наши вопросительные взгляды, не реагирует, только подбородок приподнимает, чтобы сверху вниз — на профессора. — Мне кажется, это не ваше дело. Профессор улыбается. Он умеет улыбаться так, что нам становится страшно — похоже, он вот-вот вытащит из рукава козырь, наточенным краем которого в одно касание вспорет нам горло. — А где сейчас коробка? Настороженно замолкаем и обращаем цепкие взоры на профессора. Даже Сэнди вздрагивает, пробуждаясь от постоянных кошмаров, — становится зябко и жутко от его блуждающего расфокусированного взгляда. Это не предвещает ничего хорошего — Курт резко трясёт грязной копной в подтверждение моих опасений. — Коробка, сэр? — учтиво и хладнокровно переспрашивает Хан, стараясь быть равнодушным, но беспощадный треск заламываемых пальцев слышит каждый из нас. — Да, коробка, — спокойно подтверждает профессор, с болезненной заинтересованностью пристрастного наблюдателя вглядываясь в квадратного Хана. — Старая, жестяная, с помятой крышкой. Птица показывал мне её на одной из личных встреч. Там было много снимков и несколько карт памяти. Он сказал, на них были видео с вами… «Эффект разорвавшейся бомбы» — теперь я знаю, что это. Снаряд взрывается внутри и разносит нас на кусочки по всей комнате. Невредимым остаётся только монолитный Хан. Снежка обращается в бесполезные стекляшки-подделки, стремительно таящие на стуле, Сэнди становится горсткой песка — его лучший трюк. — Мы ничего не знаем о коробке, сэр, — безжизненно, механически отзывается Хан и клонит голову на грудь — завод кончается, а повернуть ключик между лопатками некому. Я помню — Хан давит ботинком сорок второго размера огромного чёрного жука, который брызжет стеклом и пластиком. Я парю частицами под самым потолком. Рядом многократным эхо иссякает истеричный тоненький смех — Эники-Бэники теряют измерения и остаются двухмерным рисунком на белоснежных потолочных плитах. Если я лечу, то Кри давит к полу, но она глухо стонет и пытается сопротивляться, скребя дешёвый ковёр острыми треугольными ногтями, — самая сильная из нас. — Он был очень привязан к вам, поэтому хранил каждую крупицу воспоминаний о вас. Вы на самом деле не знаете? Инь вырывает из блокнота лист за листом и суёт себе в глотку — глаза стеклянные, мутно-аконитовые. Ян натягивает на голову капюшон и остаётся всего лишь чернильным пятном абсолютной тьмы у ног подруги. Кто-то должен ответить, среагировать, но никого нет по эту сторону телефонного гудка. Я хочу оттолкнуться от потолка и засунуть Душечке в рот содержимое его косметички, потому что истеричный смех сквозь слёзы, текущие непрерывным потоком и смывающие естественный макияж, действуют на нервы. Последняя надежда на Курта — его тошнит на то, что осталось от туфель Снежки. Зажимает одной рукой рот Эми, бледнеющей на глазах, а второй утирает жёлтые от рвоты губы. — Мы на самом деле ничего не знаем. И убирает руку, освобождая истошный крик, больше похожий на рёв пожарной сигнализации, разрывающий чёрную массу Эми на точечные вкрапления тьмы в воздухе.