Птица

Хан решает, что поздно возражать и бессмысленно притворяться, что ничего не происходит. Хан говорит, что пора смириться — мы больше не одни. Хан говорит, что нам нужно узнать правду, которую новенький явно знает. Я помню — Птица просто исчезает, словно добровольно уходит, показательно хлопнув дверью. Напоминаниями остаются следы когтей, которые спустя пару дней затягиваются — наш разум наловчился исправлять дефекты существования в одной коробке. Хан решает — пора знакомиться, поэтому мы с Кри спускаемся в подвал, в самую толщу воды, из которой вышел каждый из нас. Она боится, дрожит и временами всхлипывает — ей всегда тяжелее, чем нам, но я забираю её боль, столько, сколько могу — всё же, именно для этого я здесь. У него на двери — птица, как на шкафчике в детском саду, только мы уже не дети, а у птицы — глаз кровавый и клюв хищно загнутый. На костяшках остаётся чёрная краска — они ещё саднят, хотя прошло уже больше недели. Кри топчется на пороге — боится, поэтому в дверь стучу я свободной от её стальной хватки рукой. — Привет. Узнаёт меня, тот, другой, грязный, блеклый. С волос капает вода — стоит там, на мосту, когда наступает моя очередь сбегать. — Я не знаю, зачем мы пришли, — честно говорит Кри. Квинтэссенция: её глаза, ухмылка Курта и скулы Душечки — от этого страшно и любопытно одновременно. — Я знаю. Заходите. Внутри сыро и холодно. Окно-иллюминатор выходит в пустоту, наполненную мутной глубиной с бледно-зелёными водорослями и редкими всплесками тёмно-чешуйчатых рыб. Единственная кровать завалена фланелевыми рубашками и драными джинсами с подворотами — всё, что остаётся после ненавистного соседа. — Я сразу тебя узнал, — говорит и усмехается. — И остальных тоже. Он умел подмечать детали. Достаёт из-под кровати железную коробку, тяжёлую, тёмную. Касаюсь ребристой крышки, колючая острая надпись «до востребования» пачкает пальцы мокрой землёй и кровью. Изнутри дополнение — «в моей смерти прошу винить…». Выплёвываю смешок и прикрываю глаза — слишком устала. — Он думает, это мы его убили, — говорит Кри растерянно, растирая слёзы грязными пальцами по щекам. — Но мы этого не делали… Не успели, сказала бы я, но не могу, потому что это не моя роль. — Знаю, — говорит покровительственно, спокойно. Гладит меня по плечу, слышу музыку в его груди. — Это сделал я. Истерично смеюсь, пока бока не заболят, а Кри просто машет холодными и мокрыми руками перед глазами, пытаясь слёзы высушить. Мы не удивляемся, потому что это идеально вписывается в наш личный мир. — Как тебя зовут? — задушенно спрашивает Кри, давясь то ли моим смехом, то ли своим ужасом. — Скоро узнаем, — говорит и щурится опасно. Мы поднимаемся по лестнице, длинной, винтовой. Кри держит безымянного за руку, чтобы не потерять, — ещё одна традиция, когда нас становится на одного больше. Иду следом вслепую, двумя руками стискивая ту самую коробку — кажется, если выпущу из виду, она пропадёт совсем, а этого нельзя допустить. Не могу удержаться и нюхаю мокрую землю на крышке. С трудом сглатываю слюну, не позволяя себе собрать губами остатки чернозёма вперемешку с известью и галькой. Запах дождя наполняет до самой макушки, плещется, так и просится на язык. Нас ждут, иначе и быть не может. Смотрят на меня — точнее, на коробку. С грохотом бросаю на парту — жесть вдруг воспламеняется под их вниманием, напряжённым, раскаляющим. Пальцы жгутся, но все смотрят только на коробку — содержимое рассыпается, фотографии и видеокассеты. Нас перевели в другой формат и закопали во дворе. Курт реагирует раньше всех — скребёт крышку изнутри, отдирая фальшивое «в моей смерти прошу винить…», где оттиском — наши имена-сущности. Достаёт из штанов коробку спичек — они не слушаются, ломаются, но никто не пытается помочь. Задерживаю дыхание, как и каждый. Безымянный наблюдает, не отрываясь, — огонь в его зрачках загорается прежде, чем серная головка, пшикнув, поддаётся. — Гори в аду, ублюдок, — цедит Курт — общий выдох облегчения пригибает шёрстку зверя, жрущего свидетельства нашего существования. Дышу дымом — едкий, забивается в лёгкие, но так нужно. Снежка поднимается с места — хромает после сборки, но неизменно производит королевское впечатление. Безымянный смотрит на неё в упор — нам он нравится. — Ну здравствуй, — говорит она, смакуя каждый звук, — Охотник. Раздаётся щелчок — вскрикивающая сирена пробивает брешь молчания. Система пожаротушения обрушивает на нашу голову смертельный для пламени яд. Огонь, подавившись, шипит, в порыве жадности стремясь дотянуться до каждого снимка, до каждого пластикового корпуса, но в коробке уже и без того — плавкое месиво. Охотник быстро захлопывает крышку и от души встряхивает, перемешивая остатки тепла с ошмётками прошлого. Чувствую, ему больно, но упрямо стискивает в пальцах жестяной каркас, оставляя отпечатки приварившейся кожи. Он смеётся — с надрывом, заразно, — и мы подхватываем, захлёбываемся стерильной, выжженной до чистоты водой, льющейся с нашего личного неба. Он — Охотник — хрюкает от смеха, и нам ещё смешнее. Охотник — потому что выслеживает и добивает. Так ему и надо. Мы пьём собственную свободу, когда заходит профессор. Недоумённо хмурится, наблюдая, как нас разрывает на тринадцать равноправных кусочков. Битое целое. — Что здесь происходит? Охотник бросается к нему и в исступленной радости трясёт его руку, сжимая до хруста в собственных костях. — Меня зовут Охотник, — улыбается во весь рот и глаза выкатывает, чтобы напугать. — Добро пожаловать в наш мир. Профессор не смеётся вместе с нами, делает запись в тетради и со вздохом говорит: — Приятно познакомиться, Охотник. Пересчитываю глазами — все на месте, ведь это действительно важно. Нас тринадцать. Все черти здесь.