Птица

Живучие. Хан возвышается над нами — кажется, даже подрастает, — голым по пояс, выжимая потемневшую от речной воды рубашку. Снежка, которую из льдинок собирают последней — Эники-Бэники обожают пазлы из живых людей, — выпутывает из волос проволоку и пластик, приглушённо матерясь. Сэнди ещё не очнулся — валяется мешком с песком на парте под неусыпным надзором Эми, у которой чернота растеклась макияжем по всему лицу. — Опоздали, — лаконично подытоживает Курт, дыша горьким дымом мне в лицо, вытаскивая из меня осколки грудины и прикрывая дыру ошмётками толстовки. — Готово, милая, до смерти заживёт. Благодарно киваю — у Кри бы духу не хватило этим заниматься. Ей всегда достаётся больше всего, но ни одна сила не способна попортить ангельское личико и распрямить идеальные медовые завитушки. За спиной отвратительно щёлкают встающие на место кости — Душечка не доверяет работы над собой грубоватым рукам Курта. — Скулы кривые, — отмечает Снежка, кидая в его сторону скользящий взгляд. — Вижу, — нараспев и немного шепеляво отзывается Душечка — нижняя челюсть стоит чуть наискосок. Снежка подсаживается, распространяя вокруг запах гнили и сырости, и берёт процесс в ледяные руки — Душечка картинно, но достаточно искренне утирает в уголке глаза слезу умиления. Я помню — когда звучит каркающее «жалкий гей», Снежка разбивает о голову лампу, стоявшую на столе профессора, а потом усмехается, кончиками пальцев щупая окровавленный пролом на блондинистом затылке. Я помню — это первый и последний раз, когда Снежная Королева марает руки. С громким стуком Инь выкидывает вымокший блокнот в мусорку. Пергамент кожи заляпан чернильными пятнами свернувшейся крови — её подхватывает течением и прокатывает по подводным камням нашей души. Ян везёт больше — она только наглоталась воды и сейчас с хрипами и стонами заново учится дышать. Когда появляется профессор, мы почти живы — Сэнди всё ещё похож на труп, но шевелится и моргает часто. Между лопаток ползёт холод — я знаю, что там всего лишь Курт, что-то напевает и щёлкает ногтём о парту, но оборачиваться всё равно не хочу. Звук такой, словно мерзкий жучок точит череп на затылке, вгрызаясь всё глубже. — Прекрати… пожалуйста, — выдыхает Кри, резко дёргаясь в его сторону. Курт подмигивает и безвольно повисает на столе, опустив руки к самому полу. На нас никто не обращает внимания — глаза вглядываются в фигуру профессора, он садится в кресло и достаёт тетрадь. — Кто хочет начать? Снежка и Хан переглядываются — на этот раз никто не рвётся на амбразуру, выжидают секунды, которые оттягивают неизбежное. Ни один не хочет говорить о Птице — слишком многое обдумано, чтобы теперь осквернять словами. Помощь приходит из темноты — Эми походкой от бедра, застигнутой невидимым режиссёром и замедленной в несколько раз, направляется к доске, касается плеча Снежки и уверенно говорит: — Я хочу. Мы провожаем её взглядом до кафедры — расшатанной, перекошенной влево, будто вопрошающей «какого чёрта вы хотите от меня». Время замирает, воздух превращается в склизкую жижу, липнущую к лёгким. Всё ещё страшно — в затылок смотрит кто-то, кого здесь нет, и это нервирует. — Птица был частью нас. Его утрата оставила в нас огромную пустоту. Эми смотрит в противоположный угол — туда, куда мне не хочется оборачиваться. Я помню — он сидит на полу, упираясь острыми лопатками в стылые стены, и фотографирует. Ракурс ужасный, просто отвратительный, но он глумливо улыбается и напевает зловещую колыбельную, которая на нас не производит ровно никакого впечатления. Я помню — он ненавидит, когда его игнорируют. Эми находит слова — ненастоящие, приторно-сладкие, капающие мёдом в уши профессору. Он улыбается — когда Эми возвращается на своё место, мы знаем, что делать. Теперь хочется любить её чуть больше — Эми задаёт тон, намечает вступительную трель, чтобы, тыкающийся в темноте оркестр, соединился в едином порыве. Ничто не порождает музыку так, как птицы. Когда очередь доходит до нас с Кри, она буквально вспархивает на ступеньку. Меня тянет за ней — такая система. Крепко стискивает мою руку — адреналин бьёт через край. Кажется, мы всерьёз убеждаем не только профессора — Кри говорит эмоционально, сдерживая слёзы. Никто не смеётся — иногда самое сильное звено поворачивается уязвимым для лезвия брюхом. Холодно, и не так, как делает Снежка. Иначе. Красные пятна на обмороженных мыслями конечностях постепенно темнеют — ещё немного, и меня потеряют. Я смотрю — теперь мой крик будет виден всем. В углу пучатся и трескаются обои. Всхлипывает мироздание и вскрывается, как нарыв, впуская в комнату тьму — ничего общего с Эми. Тьму, которая не сдаётся. Я вижу тень. Его. Он смотрит — у него есть глаза, губы, лицо. Личность. Слишком тихо. Первым на пол сползают Эники-Бэники, повалившись, как костяшки домино. Обмякает Снежка, закатывая глаза и издавая тихий хрип грудью. Тьма настигает Хана — тот заваливается под парту и ещё чуть подрагивает, прежде чем затихнуть. Отходы реальности заползают через рот и нос — вдыхаю добровольно, потому что знаю. Кри поражает последней — засыпая, вижу, как она застывает на коленях, склонив голову к груди. Приветствие выдалось токсичным.