Нож под подушкой

из окна открывается мрачный и мокрый вид: скоро серое утро. последний фонарь погашен. у меня всё предплечье гудит. кинь мне чистый бинт; не смогу и смотреть больше на зерновые каши. ты когда-нибудь хоть признаёшься, что голодна? съешь сухарики, я нам сейчас испеку глазунью. за окном разливается очередного дня солнца свет перепачканной в серых домах латунью. я нарежу бекон и опять все запру ножи - перестань, ты же знаешь, что толку не будет вовсе: сколько ни надрывали, а мы всё не ценим жизнь и стараемся просто не помнить в четвёртом осень. мэнди, я не жалею. ты спрашивала сто раз. счастье там, где не будят тебя днём и ночью криком. если горько, то только от мысли, что поддалась, а сейчас наплевать, пусть хоть бомба там будет тикать. все самцы - идиоты. оставить бы десять... семь, ни один из "коллег" не окажется в этом списке. твои руки сомкнулись на мне в бледной полосе, и дыхание в волосы - резкое, будто выстрел. бог ты мой, хоть уже и не верю я: этот взгляд всё с надеждой, плевать, что фиксировал кучу гнили. может, хватит бояться, что губы мои горят? нам с тобой повезло, что не друг друга вместе пилим. уже нет отмахнуться сил - хочешь ты "вверх", ко мне, ты действительно веришь, что там, где я есть - свобода? это глупости, детка. я тоже живу на дне, правда, дно это, чёрт, совершенно другого рода. ну, не надо. слезинки утри, волосню пригладь. я опять обнимаю тебя, о лопатки режусь. я не стала счастливой "как надо". тебе не стать. но ведь мы можем выбрать с тобою другую нежность.