Отец не судит никого

Воспоминания с годами становятся все более и более расплывчатыми, суть постепенно теряется, детали ускользают, а иногда ты и вообще забываешь то, что было десять, пятнадцать, двадцать лет назад. То, что было тридцать лет назад уже давно из памяти стерлось, Маркус не помнил своих настоящих родителей, его жизнь как будто началась лет в шесть, когда он уже три года жил в детском доме. Все, что было до этого — как будто и не происходило вовсе, хотя и то, что было после, с каждым годом все больше и больше забывалось. Происходящее до его десяти лет было туманным, хотя, а что там помнить? Холод, потому что в бюджетных детдомах отопление включали не всегда, голод, потому что кормили мало и отвратительно, а передачки, приносимые добродетелями извне, забирались воспитателями и делились между ними же, впрочем, как и игрушки — Маркус помнил, когда ему было около восьми, к ним приезжал местный депутат, привозил игрушки, даже было телевидение, но после его уезда все отняли. Тот день, когда это все закончилось, он помнил отчетливо, единственный день, когда все стало по-другому, когда заведующая подошла и сказала, что за ним пришли. Это невыносимое чувство надежды на лучшее стало самым ярким чувством в его жизни, наверное, наравне с болью от потери единственного близкого человека. Конечно, у маленького мальчика сомнений тогда было хоть отбавляй: он видел детей, которых через пару недель возвращали обратно, кого-то побитыми, кого-то — и того хуже, кого-то бросали за плохое поведение, за кражи, за драки; в тот момент сирота зарубил себе на носу, что нужно быть тихим и послушным, тогда будешь счастливым. Главное — не высовываться, вежливо улыбаться, и, может быть, у тебя не отнимут то, что есть, а даже дадут что-то еще. Пришедший за ним мужчина был достаточно мил, хотя и одинок — детей по закону могли отдавать только семейным парам, но Маркус не стал задавать вопросов, по крайней мере, пока его еще могут вышвырнуть куда подальше. Он много слышал историй про старых извращенцев, которые брали бедных детей на пару дней, а возвращали уже сломанными, но никого так и не наказывали, деньги в этом мире могли решить все проблемы, даже помочь откупиться от тюрьмы. Тогда, наверное, больше всего на свете хотелось справедливости, хотелось наказать всех виновных, хотелось не видеть больше чужих страданий, не слышать чужого плача, не плакать самому, но мир был жесток, пока у тебя не было денег — ты оставался для всех пустым местом, оставался просто товаром, который можно купить. Страх был вечным пассивным спутником, с годами все больше и больше становясь похожим на ненависть — все-таки, из всех детей он выделялся: своей смуглой, но не черной кожей, своими разного цвета глазами, тогда еще он не знал, что это — безобидная мутация, называемая гетерохромией, да и дети вокруг него — тоже, называли уродом, хотели бы макать головой унитаз, только вот даже унитазов у них в ванной комнате не было — только дырки в полу. И справедливости хотелось все больше — но сил хватало только на то, чтоб выживать. Изо дня в день Маркус думал о том, что, может быть, он согласится даже на что-то нехорошее, если взамен ему дадут крышу над головой, немного нормальной еды и свою комнату, хотя бы что-то, пусть даже ему придется иногда терпеть боль, оно, наверное, будет того стоить — в конце концов, боль, как и страх, даже в таких условиях была для него привычкой, поэтому, когда за ним пришли, он даже не испугался — он просто надеялся, что его оставят, как хорошего песика, не воспользуются и выбросят обратно, как если бы он был одноразовой шапочкой для душа. Но все оказалось хорошо — даже слишком, чтобы в это поверить. Дорогой автомобиль, личный водитель, даже особняк трехэтажный — конечно, было похоже на то, что это все ненадолго, что скоро все это кончится, что этому старому мужчине по имени Карл захочется сделать Маркусу что-то плохое, но ничего не произошло ни на следующий день, ни в какие другие дни — его не выбросили. Его даже не использовали. Карл Манфред старался быть идеальным отцом — дал мальчику все, о чем он до этого даже не смел мечтать, проявлял любовь, и впервые за всю жизнь пришло осознание, что он, вообще-то, дома. Мужчина, казалось, любил приемного больше, чем родного сына, Лео был отвратительным подростком, постоянно ругался с родителем, посылал его подальше, а когда в свои восемнадцать заявился домой обдолбанный, выпрашивая денег на новую дозу, Карл не выдержал и выгнал его к чертям. Маркусу на тот момент было всего лишь двенадцать, но понять Лео так и не получилось даже спустя много лет. Мужчина тогда целый месяц ходил сам не свой, бросил рисовать, только причитал, что не понимает, где допустил ошибку. А потом снова посветлел и даже нарисовал Маркусу его портрет, используя только красную краску. Картинка была восхитительной, а уж тем более для маленького сироты, который разве что углем на обоях рисовал. Тогда, наверное, и произошло то, что люди называют переломным моментом — точкой отсчета, днем «ноль», который изменил все в жизни Маркуса, дав ему цель, смысл жизни, но более того — поменял на корню самоощущение и видение мира. В тот день мальчик попросил Карла научить его рисовать. Не просто мазюкать бездумно кистью, а основательно, долго и упорно учить выкладывать на холст вместе с красками жизнь. Жизнь человека лучше любой акварели, жизнь человека наполнена яркими цветами с самого его рождения, жизнь человека — искусная палитра воспоминаний, даже чувства можно потрогать. Карл считал, что только жизнь может донести до другой жизни то, что художник хочет сказать. Даже если для этого и приходится отнять ее у кого-то. Маркус редко смотрел телевизор. Это казалось скучным по сравнению с тем, сколько книг можно было прочитать в библиотеке их особняка, каждая из них была чьей-то историей, в каждую из них автор вкладывал душу, ровно так же, как отец вкладывал душу в картинки. Но если постоянно отрывать куски от себя, чтобы положить их на бумагу, когда-нибудь от тебя ничего и не останется. Маркус редко смотрел телевизор, но когда делал это — чаще всего переключал на новости, интересуясь происходящем в мире, иногда натыкался на криминальные сводки о найденных недавно жертвах, которые были обескровлены, а после выброшены в реку. Маркус редко задавал вопросы, даже когда уже вырос, он все еще боялся, что его выбросят так же, как Карл выбрасывал пустые оболочки в холодную воду после того, как забирал из них жизнь, ведь если постоянно отрывать куски от себя — от тебя ничего не останется. Кап Маркус просто старался быть хорошим песиком и подносил своему хозяину тапки, а чувство надежды сменилось чувством благодарности за то, что Карл дал ему жизнь, дал ему возможности, дал ему стать тем, кем Маркус в итоге стал. И в тот день, когда одним холодным вечером он решил заглянуть к отцу в мастерскую, чтобы украдкой посмотреть, как тот рисует, а обнаружил подвешенную к потолку девушку с перерезанной глоткой, кровь из которой стекала в бак — он только поздоровался с художником, спрашивая, принести ли папе чай. Кап Он действительно был сыном своего отца. Мужчина сидел в машине, даже не заведя двигатель, и смотрел на рассветное солнце, встающее из-за горизонта, освещающее дома своим теплым оранжевым светом. За всю осень это утро стало чуть ли не единственным, когда на небе не было ни одной тучи, последние дни дождь лил словно из ведра, потому что небо оплакивало отнятые жизни по-своему. Вой полицейских сирен был слышен на всю округу, даже соседи повылезали из своих домов, пытаясь узнать, что происходит. Маленький мальчик в глубине души кричал о том, что эти воющие звуки — песнь о восторжествовавшей справедливости, и да возрадуется народ, ведь рыцарь спас свою принцессу и зарубил чудовище, но внутри все отвратительно сжималось, пытаясь перекричать эту адскую музыку, пытаясь сказать, что такая справедливость Маркусу нужна не была, но он не мог не смотреть, как его чудовище уводили из их крепости в наручниках.