Отец не судит никого

Маркус просил Саймона поехать с ним — правда, просил, пытался по-хорошему объяснить, что лучше всю жизнь в бегах, чем в наручниках, но в ответ видел только улыбку, словно это все было чертовски весело, потом пытался кричать, пытался утащить его силой — но парень казался хилым только снаружи, ему ничего не стоило дать по роже только прищурившись. И уже сидя на полу, вытирая рукавом кровь, что текла с разбитого носа, художник попытался снова поговорить нормально. Ему было страшно. Терять надежду — просто отвратительно, настолько, что внутри все сжимается, когда понимаешь, что сегодняшний день станет для вас последним. Кап Саймон только обнял его и погладил по голове, носовым платком протирая красные капли над верхней губой, после отдавая его Маркусу с наказанием сжечь где-нибудь в лесу вместе со всеми своими остальными вещами. — Почему ты не хочешь поехать со мной? — Манфред не мог понять этого, только холодными и дрожащими от нервов руками сжимал чужие — теплые и спокойные, будто цепляясь за спасательный круг, пытаясь найти в бледных венах подсказку, — Я хочу вернуться домой, хочу вернуть долг отцу. Ты же знаешь, сколько времени я бегал от своего наследия, но сейчас пора вернуться домой. И я хочу, чтобы ты был со мной в этот момент, понимаешь? Саймон только снова улыбнулся, садясь на пол и обнимая мужчину, подползая чуть ближе, чтобы это было делать удобно, но облегчения это нихрена не приносило — это все не было ответом, а брошенное ранее «Мне интересно, что будет» — уж тем более, это было больше похоже на детсадовские игры, когда кидают петарду в унитаз, чтобы посмотреть, что же, мать вашу, будет. — Это твоя жизнь, я лишь помог тебе вспомнить, кто ты есть, — Пэил коснулся теплыми губами ледяных пальцев, пытаясь их хоть как-то согреть своим дыханием, — Тебе нужно пройти этот путь самому. — Это все — ничерта не ответ. Рядом с тобой я чувствую себя живым, я не думал, что когда-либо смогу снова это почувствовать, думал, что для меня в этой жизни кончено, но ты дал мне надежду, почему ты хочешь отнять ее снова? — Маркус заглянул в голубые глаза, пытаясь найти хоть отблеск каких-то эмоций, хоть понимал, что ждать их от психопата было бесполезно — Мы еще можем убежать вместе, они ничего не знают про меня, мы уедем, все будет хорошо, ты же хотел помочь мне, так почему ты делаешь все только хуже? Маркус вскочил с пола, поднимая Саймона за собой и прижимая его к стене, пытаясь снова и снова найти в голубизне радужки хотя бы немного сожаления, грусти, любви — того, что он сам чувствовал, но видел только холодное равнодушие. — Хватит, — парень вывернулся из хватки, отходя на пару шагов, — Твое импульсивное поведение является ответом на вопрос, почему меня, блять, поймали. Я не допускал ни единой ошибки, пока не появился ты, но прежде, чем ты попробуешь мне сейчас возразить — знай, что я ни о чем не жалею. Ни об одной проведенной рядом с тобой минуте. Я позволил им поймать меня, да, я помог детективу Риду понять, какой я на самом деле. И это было мое решение, о нем я тоже не жалею, но впутывать тебя в это все я не намерен. Меня посадят на этот чертов остров, но тебе пощады не будет, поэтому будь добр, собери свои вещи и проваливай, у тебя осталось десять минут до приезда группы захвата. Десять минут прошли слишком быстро — Маркус только успел забрать все, что хоть как-то связывало его с убийствами, кинул все в машину и отъехал на пару домов, не чувствуя в себе сил двигаться дальше. Все задержание, весь обыск, он все это время просто сидел и смотрел, сидел и после, до тех пор, пока последний из офицеров не покинул дом, пока последняя машина криминалистов не свернула за угол. Только тогда он нашел в себе силы завести машину и поехать в сторону выезда из города. Мыслей в голове было слишком много, и перебить их музыкой с утреннего радиоэфира не вышло, хотелось тишины, а еще больше — хотелось вылить на себя ушат ледяной воды, чтобы в голове все на место встало. Казалось, что это все дерьмовый сон, потому что не может же все измениться так быстро — еще вчера ему казалось, что он ничего не хуже бога, а сейчас он просто убийца, убегающий с места преступления. Дорога к коттеджу поросла травой — в завещании был указан один только Маркус, а тот после смерти отца сбежал во Францию в художественную школу, оставляя все наследство лежать на сберегательных счетах, а дом одиноко стоять посреди лесной поляны. Изначально они жили в городе, в похожем строении, но Карлу захотелось больше природы и мужчина забрал сына за город. Поначалу Маркусу было совестно — он раз в год нанимал уборщиков, чтобы за домом следили, протирали пыль, чинили трубы и проводку, даже оплачивал все счета, но последние два года, по возвращению в родной город, смелости навестить место своего детства у него не было. Слишком боялся художник, что воспитание отца проснется в нем, едва он переступит порог. Вышло довольно глупо — домой он возвращался уже предавшим свои обещания больше никому в своей жизни не причинить вреда без их просьбы. Его тяга к крови и чужой боли снова захлестывала головой. Раньше спасала работа — все-таки, делать татуировки — это причинять людям боль, но при этом творить искусство, то, что Карл и всегда ждал от приемного ребенка. От родного можно было дождаться разве что открытки на Новый год. Маркус не видел Лео уже десять лет, в последний раз они виделись в один из приездов художника из Парижа, когда требовалось подписать бумаги. Наркоман тогда слёзно просил дать ему денег, все-таки, отец оставил миллионы, а после отказа пытался броситься на Маркуса с кулаками. Сломанный нос отвратительно хрустнул, встретившись с твердым кулаком, а Лео, угрожая полицией, ушел, больше не напоминая о своем существовании. Сейчас было даже немного интересно, что с ним, все-таки, хоть и не кровно, но они были братьями, но с таким образом жизни парень точно должен был сторчаться к чертям собачьим уже лет пять как. Особняк темной махиной стоял на поляне, черным цветом кирпичей поглощая свет солнца, словно был черной дырой, отнимающей счастье, радость и жизнь, раздирающей на атомы и оставляющей гнить в темноте вечность — столько, чтобы осознать свои ошибки, понять, где ты проебался, решив вернуться, где ты проебался, поддавшись на искушение одного демона, который одной улыбкой может вернуть тебя на двадцать лет назад. Замок скрипнул, но повернулся со щелчком, который эхом раздался по пустым помещениям, оповещая призраков прошлого, что пора просыпаться ото сна, начинать кричать, кидаясь воспоминаниями, одним за другим, одним за другим. Внутри было достаточно пыльно, темно, на тумбочке у входа лежала стопка оплаченных счетов, оставленных заботливыми дом-работниками, ухаживающими за домом все эти годы. Запах внутри был затхлым, мертвым, будто бы Маркус не домой вернулся, а зашел в склеп, где будет похоронен, пока не сгниет заживо, пока не станет частью этих стен, пока — пока не сбежит проблеваться на улицу. Этого никогда не произойдет, даже сейчас, когда он трогал раму картины, висевшей на стене, он слышал голос отца, но не развернулся — он, все-таки, вернулся домой. Свет включался медленно, проводку точно стоило сменить в ближайшее время, и этот пункт добавился в список дел в голове художника, который шаг за шагов погружался в себя, который, шаг за шагом, шел по дому, осматривая стены, увешенные картинами — он любил ходить по коридорам, словно по галерее, он любил останавливаться у этой картины, где демоны лезут из ада, а летающие ангелы пытаются им противостоять — это была копия какой-то известной картины, но выполненная в излюбленном стиле Карла. Она была прекрасна своим философским подтекстом. Рояль в зале был покрыт толстым слоем пыли, крышка открылась с трудом, ржавые петли нужно было смазать — очередной пункт в этом глупом списке, после него — вызвать настройщика, потому что за столько лет звук испортился, струны нужно было точно подкрутить, а дерево заново залачить, чтобы его больше не трогала коррозия. Маркус помнил, как все свое детство учился играть — от простых детских песен, до сложных этюдов, исподлобья наблюдая за отцом, что слушал его, прикрыв глаза. Чуть позже, когда состояние Карла ухудшилось, он часто просил играть ему перед сном, только так у него получалось успокоить своих демонов, на пару десятков минут отвлечься от боли, что съедала изнутри. Пальцы еще помнили, помнили от начала и до конца, каждую ноту, которую они играли столько лет назад, играли до мозолей, до крови — и сейчас, спустя пятнадцать лет, можно было повторить все в точности, даже не обращая внимание, насколько отвратительно звучит расстроенный рояль, в воспоминаниях Маркус знал, как все должно было звучать. Он, казалось, даже слышал звук колес инвалидной коляски отца — но, открыв глаза, он все еще обнаружил себя одного в темной зале, потому что, видимо, хрустальная люстра под потолком нуждалась в ремонте. Смелости зайти в мастерскую, художник в себе не нашел — он просто стоял около двери, держа пальцы на ручке, но так и не смог ее повернуть — казалось, закрытый замок удерживал все зло там, внутри, откроешь — оно вырвется наружу, проникнет в тебя, и все — ты больше никогда от этого не избавишься, поэтому проще оставить всю тьму там, где ей самое место — в клетке, казалось — там, за дверью, он слышит, как падают капли. Кап Маркус не знал, что уже слишком поздно. Кап Маркус не знал, что он впустил ее в свою душу тогда, когда позволил Саймону коснуться себя. Кап Позволил змею-искусителю скормить себе запретный плод. Кап Позволил своей Еве убедить себя пойти за ней хоть в ад. Мир ему. А мне?