Отцы и дети

Саске в очередной раз бросил недовольный, хмурый взгляд на «сына», и тот сразу же отреагировал. Заметив взгляд отца, доверчиво улыбнулся, порывисто вскочил и подбежал к мужчине. — Ги, па, ги, ути! — на тарабарском-детском языке затараторил малыш и протянул Саске рисунок. «Нда, сразу видно — такой же гений, как папаша, всё у него получается как по маслу, сдохнуть можно», — мрачно подумал мужчина, стараясь вновь не сорваться на младшем Учихе. — Ка ти? — Детский голосок сковырнул сознание Саске. Учиха заглянул в до боли знакомые темно-серые глазенки. Захотелось огрызнуться, крикнуть на мальчишку, постоянно вертящегося под ногами и отвлекающего от… От чего? Да не от чего, просто не хотелось видеть напоминание измены своей жены, измены друга… бывшего. Не хотелось возиться и растить чужого ребенка, делая вид, что он родной. Ками! Как же тошно! Невмоготу погано! Пойти, что ли, выпить рюмочку перед сном. Вчера не пропустил — оттого и не спал, ворочался всю ночь, слушая мерное дыхание Сакуры, прокручивая в голове, задолбавшие за год мысли. А подумать было над чем… …Когда Юки родился, Саске не мог поверить своему счастью — у него родился пацан, его сын, наследник: лысенький, с родинкой на подбородке, его малыш! Учиха считал дни, когда услышит слово «папа», как будет гордиться и хвастаться своим смышленым сынишкой. Как станет играть с ним, учить — воспитывать. Дарить любовь. Пусть все обзавидуются! Каждый день проходил как во сне. В самом чудном и нереально счастливом. Саске плавился от умиления и радости, замечая, что становится мягкотелым, но ни капли не жалел об этом. Так продолжалось вплоть до того, как у Юки полезли волосы — пепельная шевелюра разрасталась быстро и буйно. Пепельные волосы. Родинка на подбородке. Слева. Когда потребовал у Сакуры объяснений, жена ответила не раздумывая — она понятия не имела, КАК такое могло произойти. Уверяла, клялась, что никогда в жизни даже не помышляла об измене. Никогда! — Я не понимаю, Саске, — заполошно шептала она, глядя на подрастающего Юки, раз за разом повторяя одно и то же: — Понятия не имею. И ведь не лгала. Саске почти на сто процентов был в этом уверен. Заглянул в ее сознание, переворошил все воспоминания: от раннего детства до настоящего момента. Ничего. Ни одного любовника. Сакура была чиста и честна перед ним, как нежная фиялка. — Тогда почему, объясни мне, почему Юки (он буквально выплевывал это имя в лицо обескураженной, чуть не плачущей жены) так похож на Какаши?! — рычал муж, прижав Сакуру к стенке во всех смыслах слова. — Он что, изнасиловал тебя? Или тебе подсадили его сперму? — Ты спятил!!! — выкрикивала Сакура, нервно вертя в руках погремушку или какую-нибудь детскую дребедень. — Сенсей?! Изнасиловал?! Мы же знаем его двадцать с лишним лет! А насчет спермы — это вообще ни в какие ворота!!! Ты… ты хоть… — Она в изнеможении закрывала лицо руками не в состоянии посмотреть в глаза когда-то любимого мужа (за несколько месяцев, что они цапались с поводом и без, чувства становились все тише и тусклее, превращаясь в тлен. Иной раз ей казалось, что ссоры стали привычным делом, привычным состоянием для обоих. И все же маленькая искорка тепла не до конца истлела между ними). Она сама ничего не понимала. Ни одной связной мысли. Сакура совсем извелась — душевных сил не осталось. Вообще. Она так устала повторять мужу одно и то же, руки просто опускались. — Если бы он был здесь, — тихо, почти без выражения лепетала женщина, обессиленно опускаясь в кресло или на стул. — Если бы… Но Какаши нет, он больше года на секретном задании. Наруто не говорит ничего на этот счет. Саске удалось выискать в памяти жены «слепое пятно» три недели назад. Это означало одно: кто-то поработал над воспоминаниями Сакуры. Профессионально. Разговоры-перепалки продолжались уже на протяжении года, не принося ничего, кроме взаимных упреков, боли, неуверенности в совместном будущем… — Па! — Юки дотронулся до ладони Саске, и мужчине пришлось приложить массу усилий, чтобы не отдернуть руку. — Ти ги ути. — «Ты гляди — утки», — машинально перевел Учиха. Мальчишка с надеждой смотрел на отца, явно чего-то ожидая. — Молодец, — выдавил Саске, — очень красивые уточки, — и ведь не солгал: птички получились — загляденье. Юки просиял и прижался щечкой к холодной ладони мужчины, заглядывая тому в глаза. — Молодец, — повторил Саске и натянуто улыбнулся, не желая разочаровать мальца. «Он всего лишь невинное дитя, нельзя срывать на нем злость», — уговаривал себя брюнет… вот уже целый год. Учиха понимал, что уж Юки-то точно ни в чем не виноват, но не мог, не мог заставить полюбить его или хотя бы не раздражаться оттого, что «сын» рядом; спрашивает его о чем-то, заставляет повторять с ним слова, рисовать, играть «в лошадок», просит покормить и тэ пэ и тэ дэ, и тэ дэ и тэ пэ. А его жена безумно любила мальца (целовала ямочки на щеках и ручках, едва ли не облизывала с ног до пепельной макушки, веяла над ним, как орлица над орленком), и это в последние несколько недель буквально ВЫБЕШИВАЛО Саске до зубовного скрежета, до хруста в сжатых кулаках… — Па! Па! Саске выплыл из размышлений. Опять задумался и не заметил, как Юки сунул ему в руку карандаш и листок бумаги. — Ути и коти най, — попросил мальчишка и строго посмотрел на мужчину. Этот взгляд серых глаз… копия папаши. «Уточек и котиков нарисуй».  — Иди к матери, пускай она тебе рисует! — рявкнул Саске и тут же пожалел об этом. Юки не заплакал, нет, он крепко сжал губы и засопел, глядя на отца исподлобья. По щеке скатилась одинокая слезинка, но малыш не проронил ни звука, развернулся на маленьких пяточках и стремглав бросился из гостиной. — Мама! Мама! — Прости меня, прости, — прошептал Саске в пустоту, укоряя себя за несдержанность. Куда подевался тот непробиваемый Саске Учиха: спокойный, рассудительный, терпеливый. От него осталась одна оболочка. Множество раз он порывался уйти, бросить Сакуру с ее пацаном, но ему не позволяла совесть, не хватало смелости, он боялся остаться в одиночестве. Опять. Он запутался. Окончательно. Саске схватился за голову, нервно пригладил непослушные вихры и мимолетно глянул в зеркало. Его прошиб холодный пот. Безразличное стекло отражало бледное до синевы, перекошенное презрением лицо. Подавляя отвращение, Учиха отвернулся и, порывисто раскрыв окно, растворился в сгущающихся сумерках. Таких же мрачных, как его настроение. Пора пропустить стаканчик — для успокоения. Главное, чтобы в баре народу было немного. Опять начнутся шепотки за его спиной, как будто его окружает клубок змей.