never walk alone

кан даниель ладонью касался темного, почти черного полотна беззвездного неба и чувствовал холод, исходящий от него. у него зудело внутри от того, что не хватало чего-то, но понять чего никак не мог. он будто забыл, оставил где-то, бережно запрятав глубоко внутри, чтобы не найти, чтобы никогда не вспоминать. его тонкие пальцы перебирали раскиданные на подоконнике тетради, принадлежащие некой "пак джой", которая любила рисовать. рисовать исключительно людей. исключительно тех, кого даниель никогда не встречал, но почему-то помнил. помнил того парня, портрет которого был на пятой странице в тетради, с обложки которой на даниеля смотрели темные глаза девушки-призрака из аниме-сериала, просмотренный каном очень давно. это мин юнги. и в голове вместе с этим именем всплывало разбитое окно и целующаяся пара: девушка, волосы которой шоколадным водопадом спадали на оголенные плечи, и парень, самозабвенно касающийся одной ладонью тонкой талии, другой ровную спину. он помнил девушку, портрет которой подписан как "кан сыльги", и точно мог почувствовать в горле горечь, что комом застревала где-то внутри него, засорялась в лёгких и толстым слоем пыли ложилась на внутренности, чтобы сжать, отравить, убить. он помнил ким йерим, которая была на десятой странице, и почему-то от ее тщательно вырисованного графитовым карандашом взгляда ему хотелось спрятаться, скрыться. он помнил каждого: он сону, от которого исходил холод; лай гуаньлиня, хлопающего его, даниеля, по плечу; сон сынван, целующую его в щеку и шепчущую, что все будет хорошо; ким джэхвана, смотрящего немигающим взглядом, с жалостью, с грустью. и он помнил саму пак джой, которая касалась его рубцов на теплом запястье, которая роняла руки на его широкие плечи, которая улыбалась так, что сердце замирало, которая уходила, прикрывая за собой тяжелую дверь, которая не вернулась, наверное — потому что ее сейчас нет. у даниеля почему-то сердце внезапно прихватило и он бы свалился с подоконника, на котором до этого мгновения сидел, если бы не полупрозрачная, холодная, тонкая и до боли знакомая рука, что бережно прихватила за его, совсем теплую, почти горячую. парень поднял голову, чтобы взглянуть на хозяина руки, хотя уже знал, что увидит темный омут глаз цвета черного кофе, полуулыбку пухлых губ-сердечек, от которой по спине побежит табун мурашек, а тараканы в голове резво завопят, что есть мочи. потому что перед ним была пак джой — та самая. и он тотчас вспомнил, как трепетно касался этой тонкой девушки и целовал каждый сантиметр ее лица, как томно шептал "люблю, скучаю" и как променял все свои чувства на пачку купюр, которые были так нужны, потому что нестерпимо хотелось жить. даниель улыбался джой, когда та спускалась по лестнице прямо к нему. на ее тонкой шее висел кулон, который ей подарил он — маленькое, проткнутое стрелой сердце. спустившись, девушка невесомо касалась даниелевых горячих запястий, а он ускользал, заставлял идти за собой, тянул и резко припадал горячими губами к пухлым, желанным. у джой мгновенно весь воздух выбивало из легких и она переставала дышать, лишь робко касалась теплых рук и переплетала пальцы. люблю. даниель задыхался, руками пытался отогнать мираж, но полупрозрачная она никуда не пропадала. пак смотрела на него, своим омутом влекла его на самое дно, его двойное дно. а он отказывался, не хотел, не желал, но тянулся. кан сыльги — подруга, друг, близкий друг. она увозила джой однажды и предупреждала: даниель есть эгоист. пак смеялась, пальцами теребила коротенькую юбку-клеш и все равно стояла на своем. она любит, а это ведь не грех. даниель надрывно звал кого-то, выкрикивал комки слов, несвязно шептал и пытался уйти, убежать. призрак девушки опрокидывал голову, смеялся беззвучным смехом, улыбался, касался, забирал чертово дыхание. а в глазах даниеля окровавленный взгляд кан сыльги и ее холодные руки. у даниеля в руках пепелище внезапно нахлынувших воспоминаний. и вина, тяжелая, давящая на легкие, потому что сыльги больше нет, а ее сердце в его груди. и оно болит. юнги бил даниеля совсем не жалея, потому что сыльги больше нет, а кан даниель все еще есть. сердце кан сыльги билось неровно в чужом теле, и даниель получал, сам подставлял себя под удары, чтобы удобней, чтобы перестало ныть, чтобы загладить вину. но юнги мало, ибо он желал лишь одного, точнее одну — кан сыльги, которая была его всем. а сейчас у обоих пустое ничего и зияющая пустота там, где должно быть сердце. там не тихо, слышны стуки, но пусто. просто они потерялись. девушка-призрак, такая знакомая и чужая одновременно, льнула к даниелю, выцеловывала его имя на рубцах запястий, водила пальцами по ребрам парня и обвиняще, осуждающе сжимала сердце в холодных ладонях. тени в углах комнаты темным шепотом повторяли:"виновен, виновен во всем". и даниель оседал на пол, а пак джой его отпускала. чужое сердце билось о стену, громко кричало, что неправильно, неправильно жить, когда хотелось обратного. йерим обвивала свои плечи руками, целовала холодный висок сводной сестры. и даниель прятался в своей палате. девушка знала, куда нужно идти, чтобы встретиться с ним, человеком, забравшим сестру навсегда, взглядами и задать вопрос:"почему именно кан сыльги?" но не могла сдвинуться от сестры ни на шаг, даже тогда, когда врачи, снующие рядом, предупредили, что тело нужно спустить на самый нижний этаж — морг. ким смаргивала непрошенные слезы, улыбалась сквозь, смотрела в зияющую пустоту на груди сестры и умирала от того, что не знала, как встретит мать кан сыльги, которая заменила девушке всех. к восьмому часу, она, наконец, отпустила холодный труп из виду, на ватных ногах поплелась на третий этаж, чтобы встретиться с кан даниелем. даниель дрожал, свернувшись, обнимая худые колени. пак джой смотрела на него сверху вниз, в ее глазах почему-то плескалась отчаянная боль и она, наконец, отступала — отступала в темноту, оставляя парня в полном одиночестве, наедине с его мыслями, демонами плотно засевшими в его голове, сжимающие виски в тугом кольце. сону смеялся холодным смехом, сжимал широкие плечи даниеля и подмигивал, заговаривал, говорил, что все правильно, что он, кан даниель, парень, сердце которого сдало совсем, должен был жить. и плевать, что в его груди будет биться чужое сердце — это все же лучше, чем гнить в земле или быть развеяным по ветру над черным океаном. о, черт, как же он ошибался. демоны даниеля касались его везде, липкими лапами хватали за оголенные участки кожи, щипали, расцеловывали, вонзались в саму плоть, высасывали последние силы. вокруг крики, обвинения и мертвенно бледные глаза сыльги, потом джой, которая пыталась спасти кан, когда та попала под машину он сону. тонкое тело, которое дергалось в конвульсиях, когда джой задела за выступающий осколок железа. и кровь, море крови. даниель ногтями расцарапывал свое тело, касался капель собственной крови, которая сочилась из расчесанных ран и пытался умереть. но не мог. на его крики прибежала медсестра. она пыталась остудить его, успокоить, а даниель видел в ее глазах шипящих змей и кричал. кричал во всю глотку, потому что, казалось, джой не ушла навсегда. потому что она стояла позади девушки-медсестры и тянулась своими тонкими руками к шее склонившейся над ним девушки. и улыбалась: поднимала уголки бледных пухлых губ, из которых срывался еле различимый, грубый смешок. пак уже совсем не та, которую он знал. кан кричал, чтобы медсестра ушла, чтобы оставила его. он боялся того, что было сокрыто в некогда любимых глазах. он боялся того, что могла сделать пак джой. что мог сделать её призрак. истошный крик и хрип девушки-призрака. даниель терял сознания, целовал вязкую тишину, хватался за чужое сердце и проваливался на днище чужой разбитой вселенной вязкой лужицей крови. на следующее утро в палате больного кан даниеля нашли труп молодой медсестры и, собственно, самого больного, который расцарапал все свое лицо в попытках отказаться от ответственности за смерть тех, кого знал. за смерть тех, кому позволил умереть за него.