хватит на всех

в этом мире так много красного, что пускать себе кровь - только хуже делать. в этом мире упасть через чужую призрачную нить - обычное дело, в этом мире запутаться - на раз-два. здесь кусок небосвода голубого - роскошь невероятная, потому что нитки эти чертовы всюду, они, словно вездесущие провода, исчертили всё небо неровными отрезками тех, кто на самолете к своим рвался сквозь километры. они леской обвились вокруг столбов, деревьев и домов, будто с ними игрались дети. нити налипают на дверцы старого трамвая и исчезают каждый раз, когда ты проносишь сквозь них себя. раздражают взгляд и не ощущаются ладонями - чужие. а может и свои - неизвестные только, здесь натяжения не чувствуешь: они только браслетами нежелательными иногда в кожу впиваются больно, напоминая ты на привязи, чувак, за тебя всё решили давно. за него все решили трижды и, может, кто-то бросит завистливое "счастливчик", да только на шее удавкой нить в кожу врастает, потому что запястья - оба - занятые уже узлами, что развязать он не в силах. тот самый "счастливчик" которых в этом веке становится всё больше. у Максима, якобы, выбор есть: у него три человека в мире свои. он каждый день утром просыпается всё раньше, чтобы выпутаться из сети этой тонко-призрачной. принимает полоску красную на шее за кровь и сплевывает зубную пасту точно в раковину, потому что день этот - снова - напомнит ему о том, что не скрыться. в квартире собственной из нитей клубок уже сплести можно, потому что три этих пути тонких в разные стороны тянутся, сквозь двери проникают и за окнами ветром тревожатся. Анисимов дышать хочет свободно и не думать о других, но лишь руки опоясанные в карманы прячет и курит прямо на лестничной клетке, пытаясь зажигалкой подпалить чью-то нить чужую, что между перил моталась оборванным концом. не вышло, конечно. не в его власти. если бы убирался за собой кто-то, может и полегче было бы тем, кто все еще это видит всё. он смирился уже давно, что помнить о связях всегда будет, потому что три раза повезти (ли?) не может. ему и так от жизни досталось не таким уродиться. он в сетях полностью. на всю жизнь запомнит, как за красным пятном очередным почему-то проследить решил. ему эта шапка чужая - поперек горла, а остановка своя следующей будет. не выходит. до конечки самой сидит в углу автобуса старого, что кочку каждую собирает как назло, заставляя лбом биться о стекло холодное. на стекле наледь некрасивая - истерзанная детскими ладонями и неровными надписями, что ногтями выцарапаны, и везде это безвкусное "с новым годом". Максим прислоняет горячую ладонь к картине, теплом своим убивая все, что нарисовано было морозом и человеком. холодом обжигается, но смотрит упорно за тем, как лед становится прозрачнее, как под слоем его стекло начинает виднеться. там в темноте шапка красная пропадает, и парень только и успевает, что выбежать из автобуса, не заплатив, потому что её - такую невозможно притягательную, упустить страшнее, чем штрафы получить. бежит за девчонкой, крики водителя игнорируя, спотыкается, привычкой мешающейся перепрыгивая через нити всюду натянутые, словно упасть через них можно было бы. у него под шарфом горит полоса красная, он себя псом чувствует, которого за ошейник за собой тянут, не замечая совсем, что он в лапах путается своих. девчонка взгляд через плечо бросает, пугается, ход ускоряет свой, спешит под свет фонаря встать уже, а Максим готов с себя все лишнее сбросить, только чтобы шаг следующий легче был, потому что в легких холод жжется, а карманы к земле оттягивает пачка сигарет, так не вовремя напоминающая, что привычкой является пагубной. она воинственно руку вскидывает (с нитью) с баллончиком газовым, игнорируя полностью красную шапку свою, что на глаза её сползти успевает. грозится, что кричать сейчас будет, а Максим только и может, что ладони свои на колени опустить, согнувшись пополам позорно от одышки нездоровой. головой качает, усмехается, подождать просит, когда девчонку уже колотить начинает: она к парню поворачивается, до этого не в ту сторону баллончиком направляя. — что тебе нужно?! — в голосе девичьем подступающая истерика слышится уже, ладони у неё дрожь бьет. — нити. — что?! — нити твои - мои. не верит. она второй рукой баллончик обхватывает, с полными ужаса глазами наблюдая за тем, как Максим медленно и осторожно шаги к ней делает. и, блять, раздевается. — стой! — незнакомка назад шарахается, спиной встречаясь с фонарным столбом, снег тревожит, который под светом вальс свой выплясывая, ложится к нему на плечи. у парня с обеих рук нити тянутся по земле не к ней, и Кристина глаза закрывает, боясь распылить газ. Максим позволяет шарфу упасть на землю, он шею свою оголяет перед девчонкой и ждет, когда та успокоится и увидит. она - его. первая. не единственная. на всю жизнь запомнил, потому что в следующие разы встречи становятся болезненными. Сергей его в море Черном за правую руку сам поймал. Софа лбом своим к плечу его прислоняется, шепча что-то неразборчиво о том, что её нить на руке его левой потому, что к сердцу ближе. в новостях рассказывают о китах, облепленных пластиковым мусором, в новостях о катастрофе твердят экологической, в мире океана чистого нет уже. также, как воздухом свежим дышать невозможно и зеленью деревьев нельзя больше насладиться без вкраплений красного. Максим сам в своих сетях пуще прежнего путается, спотыкаясь через пороги не своих квартир, потому что его тянут. она - за левую, он - за правую, Кристина - за шею. Максим просит их остановиться, сигналы о спасении посылает не туда, воздух бесполезно сотрясая, потому что слово его каждое не на той частоте произнесено: никто не слышит. не слушает. не хочет. Максим в окружении троих себя одиноким чувствует, потому что они глухи добровольно, а у него на нитях красных кровь красную не видно совсем. он в океане этом один. у него сердце огромное, китовое, оно непременно около тонны весит, его хватит на всех, он людей своих чудом находит, а они отказываются его отпустить. их тонкие сети впиваются сталью под кожу, каждый на себя тянет, ведь он - их. для них. единственный. судьбою связанный, свободой - проклятый. удушенный любовью, что полосками стали перерезала ему запястья и горло. свободу и жизнь ему вымолить у любимых не получилось.