К востоку от Булл-рана

«Закрытые глаза отражают душу человека» так, помнится, говорил один знакомый мне старик, никогда не понимал, что это значит, но сейчас, развалившись на траве я, почему-то, вспомнил те слова далекого прошлого. Не знаю, как долго я провалялся так, но мои размышления грубо прервал чей-то пинок под рёбра. Открыв глаза я, раздражённым взглядом, увидел ухмыляющуюся физиономию Джексона, чья фигура нависла надо мной. Подобные действия, как пинать дремлющего, были в порядке вещей для Джексона, собственно из-за него я и пошёл добровольцем в армию, его речи о долге перед штатом, вкупе с постоянным тыканьем в меня палкой не оставили мне выбора. По моему взгляду, скорее всего, было понятно, что я сейчас о нем думаю, так что он сразу перешёл к разговору. — Пора собираться, — убрав ухмылку, сказал он. — Куда? — Не имею понятия, нам сказали лишь то, что надо собираться, — непринуждённо сказал он. «Очередной марш» — мелькнуло у меня в голове. Моё тело тут же потяжелело, и я камнем рухнул обратно в траву. — Вставай, не заставляй меня тащить тебя до лагеря, — легко пиная меня, сказал он. — Дай мне минуту, — безразлично, как мне показалось, сказал я. — У тебя была целая неделя для отдыха, хватит валяться. — Неделя и четыре дня, если быть точнее. — С каких пор ты стал таким любителем точности? — Я всегда был любителем точности, так же, как ты всегда был любителем дешёвой демагогии. — С каких пор патриота стали равнять к «ботаническому доктору»? — Ладно, не заводись, я встаю. — Тебе же нужна была минута, — с насмешкой заявил он. — Мы тут почти минуту говорим, так что я её уже получил. Распрощавшись с не особо мягкой травой, мы зашагали в сторону лагеря. Местные пейзажи, как и сам город, отличались от того что я видел в своём штате. Хотя это всё же «колыбель нашей страны», как часто любил говорить Джексон. В последнее время я стал замечать за собой мысли, будто сошедшие со статей Джексона, которые он периодически отправлял в местные журналы. Идеи о том, что современное Федеральное правительство идёт не в том направлении, что видели те, кто боролся за независимость, посещали и меня, но я никогда не формировал целостного представления о ситуации в стране. В отличие от Джексона, я был обывателем в самом прямом смысле этого слова. Выйдя из размышлений, я решил спросить Джексона, который напевал что-то себе по нос. — А что там с Чарли? Я слышал, он умудрился сломать ногу. — Да, этот идиот смог попасть в лазарет не встретив ни одного янки. — Как он это сделал? Я думал, что он, как и ты, любит поболтать и держится подальше от неприятностей. — Ничего подобного, может он и кажется таким же, как и я, но говорит он лишь о выпивке и девках. — Что-то я не попадал на его лекции о столь занимательных вещах, — едко сказал я. — Тебе так повезло только потому, что ты вечно тут валяешься. — Возможно, — со вздохом подытожил я. Всю оставшуюся дорогу до лагеря Джексон не проронил ни слова, что весьма необычно для него. В лагере царила привычная атмосфера, кто-то мирно дремал, кто-то болтал о всякой ерунде, а кто-то, устроившись поудобнее, писал письмо домой, родным, друзьям, тем кого мы вызвались защищать ценой наших жизней. Не все писали письма сами, некоторые люди не одарены талантом выражения своих чувств на бумагу, таким обычно помогали, писать письма за других людей для меня сродни искусству, хотя быть мостом между людьми, разделёнными километрами, весьма напряжённое занятие. Когда-то и я писал письма, до войны, до академии, тогда……