Верь — не верь, но ты — гей.

      После той ночи всё пошло, откровенно, — по пизде. Юнги очень долго ненавидит себя за то, что алкоголь не сработал должным путём и воспоминания о ночном разговоре чётко отобразились в памяти Мина.

      Юнги просыпается по внутреннему будильнику в шесть пятьдесят восемь, когда за окном еще тьма тьмущая. В ушах неприятно пищит, а в слабой головушке церковники молотами отбивают массивные колокола, заставляя морщиться от неприятной боли. Мин не сразу соображает, что лежит на груди, как позже выясняется, — Хосока. Зато осознав это, брюнет округляет глаза и максимально незаметно отползает подальше, к стенке.       Взору карих глаз падает спящее хосоково лицо, которое украшают лучи все еще горящего под окном фонаря. Юн моргает часто и несколько раз, и только сфокусировав взгляд на Хо — задерживает дыхание, сам не зная от чего. У младшего приоткрыты губы, немного нахмуренные во сне брови, одна щека, из-за прикосновения с горизонтальной поверхностью — подушкой, выглядит полненькой и мягкой, но потрогать Юнги, конечно же, не осмеливается. Со лба на глаза спадают одинокие алые прядки, очевидно, доставляя спящему небольшой дискомфорт.       Сознание Юнги и без того разрывается на мелкие кусочки, потому-что вспомнить то, как он тут оказался — совершенно не может, а вот разговор на счёт «звёзд» Юн помнит шикарно. Вот только в голове не хватает того самого момента, когда Мин ложится тому на грудную клетку, от чего всплывает вопрос: а сам ли он там оказался? Ну, мало-ли, Хо его подтащил к себе ближе, заметив, что пьяное тело друга весьма себе податливое. А когда в мыслях появляется желание избавить Хосока от надоедливых прядей, что лезут красноволосому в глаза, — Мин и вовсе хочет убить себя и разорваться на части.       Внутри кипит спектр эмоций, потому-что в тусклом свете Хосок кажется красивее, чем при дневном. Может, конечно, глаз Юнги радовался и от того, что Хо, как минимум, спит, что значит никаких выкриков, тупых шуток, бесполезных объятий и подобных действий позитивного и активного в жизни человека. Если подытожить, то, можно сказать, — Юна привлекают люди, не подающие признаков жизни. И Мин просто молится на то, что симпатия к Хосоку именно сейчас возникла из-за еще хмельного разума или, как сказано ранее, — от обездвиженного Чона. А не от того, кто какие-то там сраные звёзды решили влюбить Юнги в лучшего друга.       Юнги понимает, что если Хосок сейчас проснётся — он спалится откровенно, потому-что смотрит на рядом спящего уже порядком нескольких минут. Юн, конечно, себя со стороны не видит, но только представив свой взгляд — немо имитирует порывы рвоты, ведь кто, чёрт подери, забрал в свои лапы разум Мина? Юнги — хладнокровный и, главное, — ненавистник геев в свою сторону, — сейчас выглядит маленьким котёнком, смотря на друга большими глазами. Увидь его кто в таком вот виде сейчас — брюнет бы умер со стыда.       Сознание, трезвый разум и эгоизм приходят резко тогда, когда лежащий на тумбе рядом с кроватью телефон громко вибрирует, оповещая о будильнике, а сам Хосок разлепляет веки и наугад ведёт пальцем по экрану. Юнги же внимательно наблюдает за действиями красноволосого, но усердно соблюдает тишину и молчание, строя лицо, а-ля «ничего не понимаю, что я тут делаю, почему я здесь и почему я еще жив». К груди, конечно, поступает некое волнение на счёт того, что Хо, вообще-то, всё может помнить и шантажировать Юна до конца недели, заставляя старшего покупать ему обеды. Мин не из особо богатых, а зная Чона — выбирать тот будет самые дорогие деликатесы.       Но на лице оставалась прежняя эмоция и Юнги смиренно ждал, пока Хосок сам повернётся к нему. Вот только головная боль напоминает о себе, к слову, очень даже не во время. То ли волнение помогло болевому порогу обостриться, то ли еще непонятно что, но Мину пришлось, невольно, конечно же, резко скривиться и сморщить нос, что выглядело, со стороны, как-то по-кошачьи по детски. — Таблетку? — Коротко спрашивает рядом лежащий, только-что проснувшийся человек, очевидно, увидев, с каким лицом и в каком состоянии пребывает Юн. И старший готов сейчас говорить Хосоку что ни есть искренне «спасибо», потому-что младший не болтает лишнего, забыв сказать даже банальное «доброе утро» или «привет». Но Юнги это только на руку, потому-что лишних разговоров раскалывающаяся голова не вынесла бы. И Хо, спасибо Господу за его понимание ближнего, не дожидается ответа и встаёт с постели, пропадая из комнаты на минуту и возвращаясь в неё со стаканом воды и парой таблеток.       Мин, не без помощи Хосока, принимает положение сидя на кровати, и только после этого в состоянии выпить принесённые лекарства. На языке остаётся еле ощутимая горечь от таблеток, которую даже вода не в состоянии смыть, а сам Юнги из-за этого, вновь, чуть морщится. Пить таблетки он и в принципе никогда не любит, потому-что те всегда застревали где-то в горле и приносили дискомфорт. И сегодняшний приём спасительных пилюлек — не исключение.       Началу утра Юнги особого значения не придёт, ведь Хосок не надоедал, не шантажировал, да и в общем-то ни слова не сказал про то, в каком положении они спали. А может, Чон вообще этого не помнил? Ну, во сне там всё произошло, а Мин тут накручивает себе непристойные мысли, заранее, на всякий случай, обвиняя друга у себя в голове. Но, мало того, — никто из компании на завтраком не заикнулся ни про что подобное. Значит, Юн просто вырубился и никакой запредельной ереси не творил? И никто не творил? Хотя это и к лучшему. — Блять, пацаны, — начинает Юнги, отодвигая уже пустую от рамёна тарелку от себя. — ну вы, конечно, прикольно все это придумали: бухать в среду. — Он готов вечно им напоминать и толковать о том, что пить по средине учебной и рабочей недели — ад сущий, а они — придурки, раз на это несчастье вчера пошли. Хотя, чем Мин лучше, если голова болит до сих пор, несмотря на принятые таблетки? — Здорово, правда? — Наигранно-дурацким голосом говорит Чонгук и дёргает старшему бровями, но тот шутку не оценивает и лишь закатывает глаза. И вот после этого Гук серьёзнеет, а секундами позже и вовсе хитро хихикает. — Тогда почему ты нас не остановил? — А вас что останавливай, что нет — одинаково. Результат один и тот же: пьем с поводом и без. — так же язвит в ответ Юн, а Сокджин, наблюдающий за всем происходящим, тихо стонет, ибо что первый курс, что четвёртый — ума у обоих одинаково бросаться друг в друга такими вот типа дерзкими фразами.       И Юнги уверен, что язвил бы и дальше Чонгуку, если бы не подползший с боку Хосок, который быстро забрасывает руку на плечо Юна. И Мин, сам не понимая себя, от чего-то замолкает, опуская взгляд на стол и тяжело вздыхая. Конечно, что бы не потерять образ, он перед этим закатывает глаза, мол «я просто устал играться с ребёнком в лице Чонгука». Хотя на самом деле помолчать захотелось только из-за Хосока, что бы почувствовать его дыхание и услышать, как бьётся сердце, потому-что… — Блять, придурок, не прижимайся так сильно. — Фырчит резко Юнги и дёргается, а погодя с секунды три — и вовсе начинает вырываться с объятий Чона старшего, ведь тот как-то не совсем рассчитывает силу. А Мин, между прочим, слабого телосложения, и его можно на раз-два сломать, особенно крепкими руками Хо. — Отпусти!       Хосок лишь звучно и привычно всем хохочет, но хватку ослабляет, а вот Юнги попытки вырваться прекращать не собирается. И, вроде бы, все воспринимают это, как всегда, — за шутку и комическую ситуацию, начиная смеяться за Чоном и наблюдать за дёргающимся Мином, но вот самому ему неприятно всё это. Не то, что бы объятия Хосока были неприятны, просто внутри заседало непонятное чувство обиды от того, что Хо это делает при всех, так еще и смеётся, типа, мол, по-дружески.       Юнги, честно признаться, — всегда считал объятия чем-то личным, именно по этой причине не позволяя прикасаться к себе или, как любил Чимин, висеть и липнуть на нём. С Хосоком, как-то, сложилось странно. То ли из-за долгих годов дружбы, то ли из-за характера Чона, но, так вышло, что Хо может обнимать и тискать Юна где захочет и когда захочет. Он просто слишком хорошо знает Мина, поэтому не боится его пустых угроз (а пустые угрозы только в сторону Хосока, в сторону других — вполне себе реальные), не боится того, как брюнет грозит кулаками, хотя это бывает очень редко, он знает всему меру и рамки дозволенного. Хосок слишком хорошо изучил Юнги за восемь лет, поэтому сейчас только ему позволено приближаться к нему ближе, чем остальным. А Мин, в свою очередь, чувствовал себя спокойно только рядом с красноволосым, и, очевидно, ощущал себя очень даже комфортно, но не признавался в этом.       Юнги, вообще, сам по себе такой человек — говорит одно, а думает совершенно другое. Как раньше его «не трогай меня, Хосок, я предупреждаю» в голове звучало «давай же, не отступай, я ничего тебе не сделаю», так и сейчас «отпусти» в мыслях громко кричало «обнимай меня больше, но не задуши, пожалуйста». А самое интригующее и прикольное во всём этом то, что Хосок действительно вдоль и поперёк знает Юна, а значит и выше сказанную двуличность брюнета тоже хорошо изучил. Поэтому и не отпускает, а лишь поудобнее устраивает голову на чужом плече.       Мин, вроде как, и успокаивается намного, потому что крепкие ладони больше не перекрывают доступ к воздуху, да и, в целом, Хосок расположился вполне удобно, не мешая брюнету. И Юнги был готов сидеть так, не возражать и наслаждаться чужим теплом, от того, что холодно, если бы не косые взгляды со стороны Чимина. И, о Господи, лучше бы Пак не родился вообще, подмечает себе в мыслях Мин, потому-что шиппер он еще тот. — Вы сейчас выглядите как пара. Замужняя, причём. — Начинает Чим, пока Юн, с закрытыми глазами, пытается считать овечек, что бы успокоиться, потому-что еще одну гейскую шутку со стороны младшего он не выдержит, а отпихивать Хосока из-за глуповатого Чимина — не совсем хотелось. — Вы же спали в одной комнате, да? Что там, уже испробовали поз… — Да закройся ты! — Возгорается Юнги, перебив Пака, и топает ногой о пол от злости. Юн, вообще, к ЛГБТ сообществу относится нормально и даже поддерживает, но только тогда, когда гейство не касается его. То есть, себя в роли того, кто ебёт парня или кого ебёт парень — не мог и не хотел, поэтому в свою сторону шутки воспринимались слишком негативно. — Замолчи и жри, заебал уже болтать свои гейские намёки. Натурал я, блять, запомни, наконец!       Чимин от резкого Юнги пугается и, даже, чуть дёргается, от чего почти сразу оказывается прижатым к боку Намджуна. По своей воле, конечно же, инстинктивно ища защиту со стороны того, кто сильнее. Не сказать, конечно, что Пак слабее Мина, но последний в ярости — и правда страшная сила, которую никто, кроме одного человека, успокоить не может.       Этот самый человек — Хосок, что сидит сбоку и обнимает горячее от прилива злости тело. Юнги дёргается сильнее, уже серьёзно намереваясь выбраться из объятий парня, потому-что всё, честно, — заебало по самое «не хочу». А еще внутри разгорались совершенно противоположные друг другу чувства, от чего Мин бесился еще сильнее. Внутри бушевала ярость, чуть ли не до дрожи в теле, на Чимина, который никогда не сдерживается от шуток про Юнсоков, и, между тем, по организму, словно, болезненно разливалось наслаждение от хосоковых объятий. Приятно было от того, что Хо никак на его слова не реагирует и продолжает крепко обнимать, тем самым успокаивая. И брюнета успокаивало, если бы не нервозность от слишком нежных ему чувств в сторону парня.       Сидеть в объятиях Хосока сейчас мирно, смирно и спокойно — всё равно, что противоречить своим же словам. Конечно, Чимин, наверное, ничего бы на это не сказал больше, ибо сидящий рядом с мелким Намджун что-то поучительно шептал на ухо, а Пак, словно с провинившимся видом кивал. Но сам не столько образ, сколько характер Мина не позволял не сопротивляться.

***

      Завтрак пролетел у парней быстро, а никаких инцидентов, под видом «все вместе и дружно шипперим Юнги с Хосоком» — не было, от чего Мин готов был говорить каждому отдельное спасибо. Но не поблагодарил. Гордость не позволила. Пришли ребята на учёбу, мягко говоря, в состоянии «не очень», потому-что таблетки помогали не так хорошо и вообще не сразу. Даже нет вероятности, что головная боль попустит после второй пары. И вот от этого брюнет был готов каждого отдельно проклинать. Ну кто же напивается в дрова в среду?       Преподаватели, словно у них чутье, решают весь день посвятить Юнги, умирающему Юнги, именно день после попойки. Они, сволочи без чувств и сострадания, вызывали Мина к доске, что бы тот ответил на заданный вопрос, потом, на переменах, гоняли «сходи туда, сходи сюда, принеси то». И у брюнета уже глазик начинался дёргаться из-за нарастающего чувства ненависти к преподам, что сменяет бывалую раздражённость на парней.       Из-за плохого самочувствия и помятого состояния учебный день, кажется, ползёт, словно подстреленная улитка или черепаха. Особенно в те моменты, когда в глаза темнеет из-за быстрого и резкого поднятия на третий этаж без перерыва, потому-что «Юнги, срочно отнесу это преподавателю по математике!». И Мин бы бросил в ответ острую фразу, мол, что он никому тут не обязан ничем и что, других учеников нет, что ли, кроме него, для этой миссии? Но бодун давал о себе знать, сковывая цепями все возможности Мина дерзить в ответ, потому-что головная боль грозилась усилиться, если кто-то из старших начнёт орать лекции про поведение и о том, что их, старших, уважать, вообще-то, нужно. — Хён, хён! — Юнги узнаёт голос Хосока сразу, но усердно пытается его игнорировать, списывая это на голос в своей голове и вообще на галлюцинации из-за похмелья. Воспоминания с Чоном всплывали сегодня в мыслях и фантазиях Мина точно не один раз, поэтому Юн и не особо удивляется тому факту, что, возможно, он теперь его и слышит. Но, слава господу, наверное, с головой у него всё в порядке.       Хосоковы руки оказываются на хрупких плечах обессиленного своим состоянием Юнги, и последнему кажется, что он вот-вот упадёт из-за тяжести. Ладони друга, конечно, и два килограмма не весят, да что уж там — одного даже нет, особенно смотря на то, что Хо не пытается того нагнуть и на плечики старшего не давит совсем. Но по телу Мина всё равно разливается нехорошее чувство, а ноги начинают подкашиваться. Всё таки, не стоило бежать по ступеням с первого на третий на скорости, а ля «флэш киса». — Ты чего тут делаешь? Пары идут. — Напоминает о своём существовании Хосок, что успел удобно устроиться под боком старшего, неосознанно давая ему опору, что бы Мин не свалился. — Тебя ищу. — Саркастично отвечает Юнги, тяжело вздыхая, но вовсе не из-за раздражения, а в попытке успокоить подскочившее из-за Хосока бега сердцебиение. Хо, конечно, скромно и негромко — пары продолжают идти — смеётся с Юна, потому что тот в своём репертуаре, но не серьезный взгляд, просящий ответить нормально, на друга, всё же, опускает. — Я «важные бумаги» заносил другому преподу. Наш попросил, сказал что срочно очень. — В итоге объясняется Мин и отмахивается рукой, дабы младший не задавал больше лишних вопросов.       Но не болтать в планы Хосока не входит, и тот начинает что-то, не думая, тихо рассказывать хёну, потому-что им, видите-ли, в одну сторону идти. Как совпало. Ха-ха, закрой ебало, только и думает Юнги, но на деле молча кивает и вовсе незаметно придерживается за бок Чона. Тот, кажется, и не чувствует этого даже, поэтому с уст Юна вырывается слишком тихий, скромный вздох облегчения. А то этот Хосок, учуяв, как он говорит, «лапку» Юнги — сразу же пошутил бы или включил свои актёрские навыки, говоря, в шутку конечно, мол «оу-оу, хён, я не такой, попридержи коней».       На полпути к своей аудитории Юну не кажутся вечные рассказы Хосока чем-то раздражающим. Идя с младшим, вот так — спокойно и тихонько, не считая болтание под боком, по пустым коридорам учебного заведения — Мину, честно признаться, нравится. А от негромкого голоса тире бормотания друга, что, кажется, звучало под самым ухом Юнги, кошачьи глазки невольно теряли фокус на реальных предметах, а веки, тяжелея с каждой секундой, медленно опускались вниз. Серьёзно — брюнету приходится прикладывать огромные усилия, дабы не повиснуть сейчас на друге, закрыв перед этим глаза и практически моментально проваливаясь в пелену сна и мир Морфея.       Хосок держит Юнги где-то чуть выше талии, прижимая, на удивление, податливое тело к себе. Юн, на самом деле, не отпрыгивал и не отпихивал руку друга от своего тела по причине плохого самочувствия, поэтому и сейчас, будучи одной ногой во сне, он никак не реагировал на, что Хо начал гладить ладошкой всё по тому же месту. Точнее, Юнги очень хотелось верить в то, что, как минимум, раздражённость на такие, как он сам говорит, «личные» прикосновения сейчас ему не присуща из-за плохого самочувствия. Честно, Юну от всего сердца хочется в это верить. — Хён, хён. Не спи. Планета Земля вызывает и просит спуститься обратно. — Тихо и скованно, дабы не мешать проходящим парам, хохочет Хосок, начиная махать одной рукой перед сонным лицом Мина. Чон, конечно, догадывался о том, что Юну просто таблетки от похмелья так и не помогли, но на лице младшего, за улыбкой, скрывалась некая тревога.       Хосоку, в принципе, всё это свойственно — забота и ласка к окружающим. Но к Юнги это всё как-то чрезмерно, так еще в придачу, как кажется самому Мину, Хо проявляет к нему некую нежность. Не то, что бы брюнету не нравилось такое внимание со стороны красновосого друга, просто рушить свой образ «пафосного и дерзкого Ди боя» ему очень не хотелось. А сломаться под напором телячьих нежностей Хосока — очень, даже чересчур легко для Юна.       Если рассматривать Юнги, то вот он вообще не беспокоится об окружающих. Точнее, так многие говорят, и лишь те единицы, что Мин, может не совсем гордо, но признаёт своими друзьями, знают, что Юн очень даже внимателен к чужим желаниям и чувствам, просто свою заботу он проявляет немного иначе. Грубовато, может быть, но всё равно приятно. Вот только к Хосоку он иногда смягчался, и от этого сам потом бесился, потому-что «ну, чёрт, что за хрень со мной происходит». Подтверждать то, что Хо, может быть, возможно, ему хоть немного нравится, как парень — Юнги не собирался и не собирается. А если и соберётся, то, как интеллектуально, — никогда.       Юнги не привык чувствовать что-либо внутри себя, кроме ненависти к окружающей среде, бесящим правилам и законам жизни. И, иногда, очень редко, переживания за друзей. Всё. Остальные чувства для него — что-то ново. Поэтому сейчас, когда рядом с Хосоком спектр эмоций, которые нужно сдерживать, зашкаливал просто — было сложно и до трясущихся коленок пугающе. Вот только если эмоции скрыть под силу Юнги, то свои чувства от себя же — не упрятать никуда. Как бы не хотел, а то, что живёт и расцветает внутри, то ли души, то ли сердца, — угомонить не реально вообще никак и ни в какой вселенной. — Да, да, я тут. На планете. — Недовольно фыркает Юнги и, по той же причине — причине недовольства, что его вытащили из манящего мира грёз, — пытается оттолкнуться от друга. — Бодун так и не прошёл, а я до конца дня точно копыта откину. — Ты себя, типа, только что оленем назвал? — Максимально тихо прыскает Хо, прикрывая рот ладошкой, в надежде хоть немного скрыть поступающий смех, нет, ржач. И, вроде бы, ничего смешного Юн не сказал, но Хосок — это Хосок, ему в порядке вещей смеяться с того, что, вообще-то, даже не называется «шутка» или, хотя бы, «анекдот». — И, наверное, плохо биологию знаешь. У котов лапки, а не копыта. — Закройся. — Еще более недовольно и, даже, как-то обиженно отвечает Юнги, пытаясь, теперь, уже, оттолкнуться от Хосока локтем, но, неудача-то какая, — Чон сильнее и Мина отпускать точно не намерен до тех пор, пока они не дойдут до нужной хоть кому-нибудь аудитории. — Я тут ныть пытаюсь, что сдохну скоро, а ты метафору в биологию переделываешь. Хотя, знаешь, умереть я, в принципе, не против, но, к сожалению, знаю, что от похмелья не здыхают. — Не умрёшь, не ссы, я тебя и из-под земли достану. — Еще раз хохочет Хосок и останавливается у одной из двери. Юнги, окинув деревянную, быстро подметил, что ведёт она точно не в его аудиторию, а, значит, в ту, которая нужна Хо. — Всё, хён, встретимся после пар. — Не дай боже. — Мин, включив актёрское мастерство, строит испуганное лицо и креститься. Как-то неправильно, но он же атеист, ему простительно.       Красноволосый вновь тихо смеётся, потом большие ладони спускаются и перехватывают «лапки» Юнги, а губы друга невесомо касаются тыльной стороны. Глупость и, наверное, шутка, да и только, но щёки брюнета покрываются красным, слава богу, незаметным румянцем, а взгляд тупится на свою руку, а место маленького чмока. А Чон удаляется в аудиторию, пока Мин с минуту вот так и стоит, как вкопанный.       Из-за этого Юн вновь бесится. Сам на себя, ведь что за шутки, он же не четырнадцатилетняя девочка пубертатным периодом, а Хосок — вовсе не привлекательный краш, по которому эта же девчонка течёт кипятком, словно из Ниагарского водопада. Нет, Мин давно не такой, но из-за румянца, что поливает его щёки, из-за сбитого сердцебиения и ритма дыхания Юнги бесится. Только девочки или геи-пассивы, по его мнению, так реагируют на банальный, но такой нежный, трепетный, словно брюнет, как банально не звучало бы, — фарфоровая кукла, с которой страшно даже пылинку сдуть, вдруг сломается, поцелуй в ладонь. И всё раздражение у парня было только на самого себя и только из-за самого себя, своей реакции и реакции своего организма.

***

      Юнги вновь тусуется в студии Намджуна. Он, в вечер, наконец-то, пятницы, после пар предпочёл побыть у Джуна именно на его студии, потому-что сюда уж точно никто не завалится с громким смехом и «пойдём бухать». Ребята, сначала, занимались уроками, а потом оба сели за написание песни. Ну, так, с балды, для себя, что бы навыки потренировать и умение создавать биты полностью не пропить. Хотя, как говориться, «талант не пропьёшь», но, мало-ли, в мире и в жизни чего только не случится.       Пока Юн умело и быстро клацает мышкой, чуть отбивает ногой ритм и создаёт приблизительно трэк, где-то там под боком, на табуретке, сидит и пишет ко всему этому текст Намджун. Весь такой задумчивый и серьёзный, от чего, — Юнги не видел, но он уверен — у старшего вытянулся подбородок вперёд. Мин не по наслышке знает, что это небольшая «привычка» его друга, и, может, сначала он и пытался отучить Ким от сие невольного действия, то сейчас он смирился и бросил попытки, начиная замечать в этом что-то милое, личную изюминку Намджуна.       На часах девять вечера, а за окном темень. Там, на улице, везде яркие огоньки, которые, как бы не старались, не смогут осветить чёрное небо, укрыто тяжелыми тучами, из которых плавно вылетает большой, пушистый снег. Юнги не любит зимнюю погоду, когда гололёд, но сейчас, когда всё укрыто белоснежным, на вид мягким покрывалом, брюнет считал это весьма романтичным и находит в этом свою особенную атмосферу. А от воодушевления сие погодой и музыка хорошо идёт, биты хорошо налаживаются и мелодия, в конечном итоге, выходит немного спокойной, но не медленной, зато уши ласкает своим приятным перетеканием из ноты в ноту.       Намджун, сидящий в юнги наушниках и слушающий творение друга, даже глаза прикрыл, полностью погружаясь в мелодию и её звучание. Мин, вообще, очень хорошо создавал биты и текста, но по части брюнета было только первое, второе — лишь изредка, и то, так, для себя на полку к пыльным, богом забытым книгам. Юнги, да, несомненно, просто творец в этом плане и каждая его песня выходила потрясающей, а эта, непонятно от чего, разливалась через уши по всему телу приятной негой. — Это невероятно. — Выдаёт, наконец, Джун, отстраняясь от наушников. — И правда очень здорово, вот только текст я писал под рэп, мы же так договаривались.       Юн вздыхает, виновато вжимая губы, ведь в голове, и правда, взлетаю короткие флэшбеки о том, как они договаривались о стиле их трэка, после чего слабо, раза три кивает. Ну, что уж поделать, что вышло так, как вышло. Погода, Юнги всеми силами надеется, что именно погода так влияет на его фантазию сейчас, а не что-то или кто-то другой. — Да, чёрт. — Мин пожимает плечами и возвращается к экрану рабочего компьютера, еще раз пробегаясь взглядом по звуковым дорожкам. — Я сейчас удалю и создам новый, уже более подходящий для рэп… — Не смей удалять, хён. Ты что, сумасшедший? — Спокойно говорит рядом сидящий, но брови, всё же, слабо вскидывает в лёгком удивлении. Юнги на него свой взгляд точно такой же поворачивает, мол, что он не так сказал или сделал. Или он, что, так сильно на шизика похож? — Это не подходит для рэпа, да, но эта мелодия просто невероятна. Я бы сейчас назвал несколько романтических примеров для её звучания, но ты меня пошлёшь нахер, я знаю, поэтому просто поверь, что звучит она действительно очень хорошо. — Юн, на глаза младшего, закатывает глаза и нетерпеливо вздыхает. Брюнет, конечно, не идиот, и к чему клонит Намджун — прекрасно понимает, но, всё же, хочет убедиться и услышать слова из уст друга. — Сохрани её. Мы потом напишем что-нибудь подходящее и, если не рэпом, то вокалом точно приукрасим твою музыку. — А если нет — продадим кому-то за огромные деньги. — Отвечает в ответ Юн и, хмыкнув, на несколько секунд улыбается уголками губ. Намджун хоть подобные шутки и не очень любит, но, для приличия, пускает тихий смешок, попутно отводя взгляд на окно.       Между ребятами повисает тишина. Комфортная и спокойная, наполнена теплом и домашним уютом, потому-что Юнги с Намджуном, как и с остальными ребятами, очень давно, а значит он ему — как брат, только лучше. И от этого атмосфера вокруг всегда сохраняла невозмутимость и маленький очаг умиротворения. Может, конечно, всему этому присущий контраст между бушующей холодом погодой на улице, и тёплым, гуляющий по комнатушке воздухом в здании.       В голове Мина всплывает мысль, от которой, к сожалению, не избавиться вообще, даже если постараться — а чем там занят Хосок? Ведь Юнги сейчас, работая с Намджуном в студии и не пуская сюда никого, кто мог бы предложить заставить «культурно» выпить, не пускает, а значит и Чона увидеть не в силах. И знать, чем там его друг занят — тоже не может, потому что, ну, когда это он писал красноволосому сообщение с таким смыслом — с интересующими его вопросами? Никогда, и образ рушить не хочет. А еще на Пак Чимина, который «смотри, он тебе написал, вы точно поебетесь» — нарваться тоже не хочет, поэтому приходится молчать и в фантазии вырисовывать линии в воображении, чем же там мается Хосок.       Из-за подобных мыслей Юн очень даже сильно, но незаметно снаружи для других, бесится от себя самого и на себя самого же. От подобных помыслов, конечно, раздражённость на свои думы и чувства притупляется, ибо быть злым, когда перед глазами мерещится Хосок со своей, сука, яркой и искренней улыбкой — невозможно. Юнги так точно.       А еще из-за всего этого «тёплого» бардака в голове, связанным с Чоном, брюнету приходится прикладывать огромных усилий в создание рэпого трэка, а не, как вышел предыдущий, — романтичного или типа того. Руки автоматически делают то, что на душе и в голове, а уши рады слышать только то, что сейчас подходит по настроению. А Юнги нельзя, поэтому напрягается парень сильно, дабы не сделать из крутого бита еще один крутой бит, но вот только под вокал. Нет, они же рэперы, как ни как.

— Я закончил. — Победно оглашает Юнги, откидываясь на спинку кресла и вытягивая руки над головой, потягиваясь и слушая, как в некоторых участках не громко хрустит из-за длительного сидячего положения. Намджун, в свою очередь, пододвигается ближе, берёт наушники и начинает ушами поглощать то, что сотворил Мин, в этот раз чуть покачивая головой в ритм бита. — Хорошо, — скудно хвалит старшего Ким, когда мелодия кончается, а он, в свою очередь, возвращается к тетрадке. — Как раз под мой первый текст подходит. Запишем завтра, если будет на то необходимость, а сейчас можем отправиться нормально выпить с ребятами. Завтра ж суббота.       Юнги довольно улыбается при скромной похвале Намджуна, но его брови быстро нахмуриваются при упоминании алкоголя. Нет, выпить Мин, конечно, любит, но что за люди такие, что всё к градусам сводят? Так, поди, и алкашом стать можно, и органы пропить. Особенно, учитывая то, что их компания не умеет пить в меру: либо нажрутся, как в последний раз, либо выпьют максимум стопки три самого дешёвого алкоголя, лишь бы для галочки.       Отказывать ребятам в «побухаем в вечер пятницы» — опасно, для жизни уж точно, потому-что схватить хрупкого Юнги и залить в него с литру пива для них — раз плюнуть. И такое даже раз было, поэтому Юн не смеет отказываться, и это то, почему сейчас старший глубоко и тяжко вздыхает, прикрывая глаза и кивая в ответ словам друга. Намджун, конечно, эту реакцию оценивает адекватно, даже хлопает Мина по плечу и чуть кивая, после чего поднимается и направляется к маленькому диванчику, где лежат их куртки. — Хосок будет? — Сам не зная, зачем и почему (так сердце шепчет), спрашивает Юнги, лениво выпрямляя ноги и точно так же нехотя поднимая свою тощую задницу с манящего, мягкого кресла. Он, на самом деле, в этом вопросе никакого контекста не несёт, и сейчас просто благодать, что рядом нет помешанного своим шипперством Чимина, который свёл бы и это в любовный подтекст. Намджун понимающий и это Юну нравится. — Обязательно. — Нам отвечает не совсем сразу, потому что пытается подавить улыбку. И, нет, не потому, что вдруг начал шипперить Юнсоков, последовав примеру Пака, нет. А потому, что Юнги выглядит очень мило, когда строит из себя холодного и плохого парня, а на деле очень трепетный и заботлив. К Хосоку особенно и нужно быть дурачком, что бы этого не заметить.       Юнги кивает в ответ Джуну и в области желудка расцветает маленький цветок, согревающий грешную душу одним лишь фактом, что там будет Хосок. Сказать, что Юна эти все ощущения внутри бесят — ничего не сказать, потому что признавать своё поражение в натуральности он не хотел, не собирался, да и вообще — Мину точно нравятся девочки, на все сто десять процентов! А Хо — друг, лучший друг сквозь года, к которому он просто очень сильно привязан. Ничего такого между ними нет.

***

      Оказываются ребята у всё той же квартиры Намджуна и Хосока очень быстро — минут за двадцать, наверное. Скорее плюс, чем минус пять минут. Ким открывает двери быстро и ловко, пока Юнги прислушивается к, на удивление, — тишине за дверями. И не понятно: то ли пьющие уехали в клуб, то ли успели напиться до такой степени, что их нахрен повырубало, то ли решили устроить им, только пришедшим, какой-то сюрприз. А зная нравы пьяных друзей, Мин очень быстро приходит и начинает склоняться к третьему варианту.       И он оказался правдив, потому-что «три богатыря», погодя минут пять, пока пришедшие разденутся, вываливаются из ванной с громким «Бу!». Не пугается, честно сказать, никто, потому-что оба вполне себе ожидали такой исход событий. Удивление, лично, у Юнги вызвало то, что их было трое: Тэхён, Чимин и Хосок, а Чонгука — такого же отбитого любителя пранков — не было. И это немного напрягало, потому-что младший всегда таскается рядом с Тэ и за подобные «приколы» только «за». А его тут нет, что может значит только одно — этот мелкий запрятался где-то поглубже и напугает намного сильнее и креативнее банального «бу». — Идиоты, — фырчит на них Мин, пробираясь между ржущих младших на кухню. Голод не тётка ведь, желудок требует еды, а тратить минут с двадцать на еще какие-нибудь выкрутасы ребят — ой как не хочется. — мы не испугались даже, от вас это вполне ожидаемо, так что хватит ржать!       Тройка, и вправду, смеётся очень громко, и Юн честно не понимает, из-за чего. Долбаёбы и в Африке долбаёбы, но не до такой же степени, что бы смеяться без причины, так как вошедшие их вовсе не испугались. Подобным приступам младшим, чаще, сопутствует алкоголь или хорошее настроение, и в данном случае, Юнги подметил, — второй вариант. — Ой, та не фырчи ты, хён. — Догоняет брюнета сзади Хосок, который сразу цепляется за хрупкие плечи, а его смех успокаивается лишь в солнечную улыбку. — Сам ты фырчишь. — Обиженно отвечает Юнги, дёргая, недовольно, плечом, но погодя с несколько секунд — улыбается, поняв, что никто, кроме хосоковского лица под щекой, этого не увидит.       Следом за ними в комнату входит Намджун, у которого на шее повис Чимин, и последний не стеснялся прямо при идущем рядом Тэхёне обдавать шею старшего короткими поцелуями. И списывает Пак это на свою контактность и хорошее настроение, а Джун, игнорируя эти слова, цветёт и пахнет от счастья и от близости с младшим. — Фу, мерзость. — Молвит Юнги, наблюдая за счастливым лицом друга. — Перестань так сиять. — Чья б корова мычала. — Урчит из-за спины Кима Чимин, выглядывая одним глазком на Юна, от чего последний морщится и закатывает глаза так, что, кажется, они не смогут выкатится обратно. — Я по жизни только тухну и чахну, не неси бред. — Огрызается тот и возвращается взглядом к кухонным тумбам, в надежде увидеть хоть что-то съедобное. — А Хосок сияет и радуется жизни. Вы идеально подходите друг другу, ты знал? Как магнитики. — Говорит вдогонку им Тэ, на что цокает и закатывает глаза уже не только Юнги, а и Хосок следом.       Юнги, в принципе, не знал и не знает, как к подобным шуткам относится Хосок, но, видимо, не считая этот раз, — вполне себе хорошо, а может даже, пока Мин не видит, и одобряет это. Но вот Юн только раздражается всё больше, так как внутри и так сидели непонятные чувства к Хосоку, которые Мин активно отвергали отказывался верить в правду в своей голове. А когда и со стороны давят подобными шутками — брюнет и вовсе не знает, как реагировать и что вообще делать. Он, вроде бы, и привык к подобному за достаточное количество времени дружбы с младшенькими «шипперами», но лишь с недавних пор начал огрызаться и закатывать глаза на подобные слова.       Ребят тоже бдительность не теряют и прекрасно понимают, почему их друг резко начал показывать недовольную реакцию на их стёбы. А Юнги, вообще, один на один эту тему избегает, потому что знает — его настоящие чувства раскусят раньше, чем он сам выкупит и признает то, что влюбился. Не важно в кого, просто тот факт, что Мин влюбился — уже пугает и вгоняет заблудившуюся душу всё дальше в лабиринт.       Мин просто обещал себе не заводить серьёзных отношений, потому что превыше у него — учёба и карьера, а пара, как всем известно, — лишняя морока и проблемы на голову. А еще Юнги прекрасно знает те самые истории, когда любовь начиналась с дружбы, а в конце — вместе с любовью пропало малейшее общение, а значит — человек тоже. Юн Хосока терять не хочет, отношений тоже, может, это и является причинами того, почему брюнет скрывает свои чувства и не верит сам себе же.       Из мыслей Юна вырывает Чонгук, вывалившийся из нижней тумбочки, опять с банальным «бу», но таким громким и неожиданным, что затуманенный собственными мыслями Юнги вздрагивает, пропуская по телу стадо мурашек. Хосок, почувствовав это, прижимает, за плечи, старшего к себе, начиная смеяться с того, как мило и нелепо одновременно выглядел сейчас самый младший. — А Юнги-хён испугался! — Радостно сообщает Чон младший, поднимаясь с места и, хлопая в ладоши, бежит в сторону выхода из кухни. И, очевидно, никто, кроме Мина не испугался, а Гук особо и не надеялся на это, поэтому сейчас такой довольный. — Закройся. — Юнги вновь закатывает глаза от детского поведения Чонгука, но и в это же время, по этой же причине, пропускает на лице короткую улыбку. — Я, вообще, жрать хочу! А вы бухать собирались, так хули мы медлим?       Все присутствующие моментально поддерживают брюнета и его настрой, а из-за дверного проёма на кухню выплывает Сокджин, который прибежал на слово «бухать». Самый старший, в принципе, и был в квартире, просто участвовать в детском саде ребят не собирался, поэтому дожидался «сигнала» в зале на диване.       Все сразу закопошились. Чимин, Чонгук, и Тэхён принялись за переноску алкогольных напитков из холодильника в комнату, где они и обычно сидят. Намджун же отправился за ними, что бы уследить и дабы удержать младших от греха подальше. Сокджин начал доставать и готовить те, что нужно, закуски, командуя Юнги и Хосоком, дабы те перенесли чипсы, снэки и подобную «гадость» в комнату за младшими. И ребята не медлят.

***

      Еженедельное пятничное «культурно выпить вечерком после сложного учебного дня» катится далеко в пизду. Юнги бы даже мог сказать, в огромную пиздень, потому-что младшие напиваются в щепки и решают сыграть в «правду или действие». У брюнета варианта, как «отказаться от участия» нет, а судя по ехидным мордам — добра от этого игры точно не жди. Особенно, когда Мин сидит рядом с Хосок, на одном диване и слабо опирается на младшего предплечьем.       Из более менее трезвых только Юнги, Хосок, Намджун и Джин, хотя последний очень старался напиться до беспамятства, когда игру предложили пустить в ход, а младшие старшим не дали возможности выбирать, быть затеянным в сие развлечении, или нет. Юн, конечно, позицию Сокджина поддержал с самого начала, только, в придачу к «набухаться в щи» предложил и в окно выйти, после поглощения в алкоголь. Все посмеялись, а брюнет не шутил.       «Пиздец» особого вида наступает тогда, когда, к сожалению, выходит так, что у Чимина выпадает шанс задать Хосоку действие. И Юнги вполне себе был готов к чему-то, на подобии «обними Юн-хёна», «поцелуй хёна», «предложи встречаться» и подобную хрень, но вот Пак решает совсем иначе. Младший задаёт Чону, предварительно хитро глянув на тёмноволосего и как-то гаденько улыбнувшись, станцевать вместе с, непосредственно, Мином хореографию с песни «Trouble maker».       Брюнет удивляется больше от того, что Чимин хочет увидеть трясущееся бревно в танцах Мин Юнги рядом с дэнс-машиной Чон Хосоком, а не воплотить «гейские сказки про Юнсоков в жизнь». Выступление айдолов, где видна вся хореография раннее указанной, Чимин показывает на телефоне, а ребята внимательно наблюдают. Пак просит лишь припев, танец в котором запомнить не так сложно, поэтому уже спустя десять минут Юнги и Хосок были готовы к исполнению.       Начинается припев, который охмелевшему сознанию Юнги кажется быстрым, но, даже, не смотря на это, Мин косо-криво выполнят хореографию, пытаясь двигать ногами и руками максимально похоже, как и на съёмке выступления айдлово. И вот если Юн был напряжён и очень сконцентрирован, то красноволосый сзади — брюнет видит через экран выключенного телевизора — абсолютно спокойный и расслабленный, а еще и улыбается тоже, словно был готов к этому действию. Или, еще лучше, — подтолкнул Чимина, что бы тот задал именно это. Хотя почему? Не понято.       В хореографии движения, честно сказать, интимные. По крайней мере, Юнги их таковыми считал, особенно тогда, когда рука Хосока ложилась ему на тазобедренную кость или, даже, чуть ниже. Но последний непринуждённо шептал, что это часть танца и ничего более, пока сам же Мин старался вообще не касаться Чона.       Юнги вытягивает руку и плавно переводит взгляд на неё, следуя канонному танцу, где замечает лицо Хосока. Вообще, данная ситуация и положение выбивали Мина из нужного русла — хосокова ладонь, крепко лежащая на его худой талии, лицо Чона, что движется по линии руки к его лицу, со стороны — Юн видит краем глаза — восхищённые слова Тэхёна и Чимина, что так внимательно наблюдают за происходящим.       У Юна сбивается дыхание, когда лицо Чона оказывается в нескольких сантиметров от его губ, а Хо обдаёт бледную кожу Мина горячим дуновением. Мурашки без спроса вторгаются на тело Юнги, пробегаясь от пальцев ног до самой шеи, а уши и щеки кроются мягким, незаметным румянцем. Брюнет уверен — на него плохо действует вовсе не танец, хотя отмашка для других очень даже хорошая, — а сам Хосок, потому что внутри ломаются все стереотипы и расцветают цветы, выпуская из себя невесомых бабочек, что «гладят» органы Юна внутри.       Но к желудку подкрадывается неприятное чувство, то ли волнение, то ли, может быть, тревога, когда его губы соприкасаются с губами Хосока, и вот тут-то всё становится на свои места. Юнги, одурманенный личным запахом Хо — у каждого человека свой особенный аромат — первое время отвечает на поцелуй, мысленно подмечая, что, чёрт, какие же у Чона мягкие и приятные на «вкус» губы. И Мин прямо наслаждается ровно до того момента, пока со стороны не слышаться громкие, восторженные крики друзей. В этот момент Мин, буквально, отпрыгивает от красноволосего, пробегая по пяти парам глаз испуганным взглядом.       Все, завидев реакцию Юнги, начинают смеяться, Хосок, не громко хохочущий, в это время подходит к старшему и кладёт руку на хрупкое плечо. И Мин не знает, что это было и для чего, как не это реагировать и что он вообще чувствует. Что точно — так то, что апатия и эгоизм, на данный момент, ему вообще не присущи, потому-что стыд накрывает от кончиков ушей до кончиков пальцев ног.       Было ли это всё для показухи? Или Хосок специально его поцеловал, по своей прихоти? Или это лишь какое-то «тайное» задание в действии, вот Чон и его и выполнил? Юнги не знает, Юнги потерян, Юнги напуган. Не столько громкими ребятами, сколько тем, что только что произошло и самим собой. Уши глушит неприятным писком, а в глазах проплывают несколько чёрных облачков с небольшими искорками, что обычно встречается перед тем, как взгляд полностью блокируется темнотой и человек теряет сознание. Но у Мина не тот случай.       Старший, погодя минуту и отойдя, за это время, от произошедшего, срывается в коридор, где почти буквально запрыгивает в свою обувь и на бегу как-нибудь надевает своё пальто. Сердце отбивает бешеные биты, Юнги бежит быстро, перепрыгивая по три ступеньки и чудом оставаясь стоять на ногах. Внутри твориться чёрт пойми что: словно все чувства смешали вместе и пропустили через мясорубку, от чего всё становится не ясным. Из-за этого в области «там, где душа» всё неприятно сжимается и колит, словно Мин упускает что-то важное или ведёт себя крайне некрасиво. И плевать ему сейчас, или нет — не понятно из-за той же «мясорубки».       Мин выбегает из подъезда и сразу же летит за ближайший дом, что бы спрятаться за углом. На улице холодно, темно, идёт большой, мохнатый снег, но Юнги, на это, абсолютно всё равно. И на то, что ботинки не завязаны, а внутрь попадает белый, холодный осадок природы — ему всё равно. И на то, что через не застёгнутое пальто проходит морозный ветер, пробираясь до дрожи в костях — всё равно. У Юна сейчас цель — сбежать подальше, или, хотя бы, скрыться.       И, может, Юнги, всё же, скрывается за поворотом дома, вот только от своих чувств, эмоций и ощущений он уж точно не сбежит. Убежать и спрятаться от самого себя — задача нереальная, вряд-ли то хоть один человек, что осилит это, найдётся. В голове у брюнета, всё равно, каша и смесь противоречивых друг другу мыслей. Словно сладкий и горький одновременно коктейль — не разберёшь, ровным счётом, ничего, кроме того, что это алкоголь. Так же сейчас и Мин — ничего не разбирает, кроме того, что это, по любому, его чувства. И чувства к Хосоку, и чувства настоящие, и их правда не избежать.

      Не проходит и пяти минут, как перед взором Мина появляется Хосок. Такой же: со сбитым дыханием, красными щеками и с красным кончиком носа, с белыми снежинками на ресницах и на красного цвета волосах. Такой невероятно красивый в тусклом свете уличного фонаря, что свети из-за угла дома. И Юнги, честно признаться, — хочет прописать себе же по щекам за такие мысли.       Но от них не спрятаться и поэтому сердцебиение у Юна вновь теряет стабильный ритм, а дыхание успокаиваться даже не собирается. Чон стоит и не двигается, ни ближе, ни дальше не идёт, и за это Юнги мысленно говорит ему спасибо, ибо младший знал брюнета, как облупленного, поэтому в подобных ситуациях действовал так, что бы не напрягать своего хёна.       Даже не смотря на это, организм и мысли в голове у Юнги бушуют, потому что за ним увязался лишь Хосок. Один, сам. И это значит лишь, что дело у них личное и ни о каких шутках, по типу «это же игра и задание» — и речи идти не может. А еще взгляд у Чона пронзительный и, даже, немного виноватый, но с явными огоньками решительности где-то на дне. Совместимо ли чувство виновности и решительности? У Хосока, определённо, да.       А еще Юнги замечает во взгляде Хосока любовь, от чего сердце пропускает удар. Брюнет и сам не знает, почему вдруг, не доведёт даже явные доказательства этого, он просто чувствует. Юн словно чувствует эмоции Хо в данный момент, Мин просто очень хорошо знает друга и поэтому лишь от одного взгляда Чона всё становиться более, чем понятно. — Хён, — наконец, тяжко вздыхая через нос, говорит Хосок. Он продолжает сохранять зрительный контакт с Юнги, чего не скажешь о последнем, который продержался лишь секунды две, после чего карие глаза пустились в пляс по всему окружающему, что «не Хосок». — Я всё понимаю. Я вижу, что ты напуган и то, что ты в смятении. Пожалуйста, прошу, не бойся и выслушай меня, хорошо?       Юн слабо кивает и отворачивает голову в сторону. Чон говорит очень серьёзно, Мин прекрасно понимает, к чему идёт разговор. Юнги прекрасно понимает чувства Хосока к нему и наоборот. Но и он, так же, не согласен с собой и своими мыслями. Внутри себя брюнет всё равно отвергает свои настоящие ощущения, отвергает то, что, возможно, влюбился в друга. Отвергает то, что его сердце может буквально выпрыгивать из грудной клетки по причине Чон Хосока. Отказывается в это верить, хотя перекачивающий кровь орган и то, что именуют душой — говорят совсем обратное и неприятно ноют. — Юнги-хён, то, что произошло во время танца — не моя пьяная заморочка и не какое-то «секретное» задание Чимина. Это было по моей воле и не ради оваций парней, а из-за моих чувств. — Мин чувствует, как сердце норовит выпрыгнуть через горло наружу от внезапно накатившегося волнения, а мысли грозятся отключиться и потерять здравый рассудок, потому что Хосок говорит так спокойно, тихо и монотонно, словно пытается успокоить бегающий, испуганный взгляд напротив стоящего парня. — Я, правда, не играюсь с тобой. Юнги-хён, нет. Юнги. Юнги, я люблю тебя.       Слова Хосока звучат, вроде как, с уверенностью, а с другой стороны, вроде как, с такой огромной надеждой в голосе. А его взгляд, ох чёрт, лучше бы Юнги не заглядывал ему в глаза — в тёмных омутах теперь таилось нечто большее. Целый ураган из примеси разных эмоций, но Юн чётко видел среди месива то, что было характерно только влюблённому, искренне влюблённому человеку. Который думал, что влюблён не взаимно.       Сердце Юнги падает в пятки, а голосовые связки словно оказываются в окружении цепей неуверенности. Как быть и что сказать, если в горле стоит неприятный ком, а необходимый для жизни орган сжимается, словно под гидравлическим прессом? Что же делать и как же быть, если мозг в отрытую кричит и орёт, что Юн должен сделать отказ, а сердечко и душа тихо шепчут, что любовь превыше всяких глупых стереотипов, тем более — любовь взаимная. — Я… — Начинает, погодя длительное время, Юнги, опуская глаза вниз и бегая взглядом по белому снегу, но секундами позже надевает, нет, даже силой натягивает на себя маску холодного безразличия.       В душе отмирает что-то важное, что-то, что зовётся «здравый смысл» и «человечность», потому что Юн поднимает на Хосока пустой взгляд, да настолько серьезный, что последний напрягается и заметно вздрагивает, нахмуривая брови. Юнги в эту же секунду понимает, что прямо сейчас рушит внутренний мир человека, который, на вид весёлый и заводной — на деле — уж Мин то знает — депрессивнее любого его знакомо. Брюнет понимает, что разбивает в щепки не только свои чувства, но и хосоковы, делая другу во много раз большее, чем самому себе. Юнги не может понять себя, он теряется, от чего к глазам подкатываю слёзы от безысходности, а к нервам — истерика. Напоследок, прежде, чем убежать в неизвестном направлении от Хосока, да и с такой скоростью, как никогда раньше, Юн говорит: — Я тебя нет. Не люблю.       И где-то внутри с огромным треском ломается что-то очень важное.