Рокировка

Венцеслав не помнил, как очнулся. Не помнил, как отпустила тьма, как разомкнулись веки, как ноющая боль разгорелась в руках. Скорее всего, какое-то время он продолжал быть в беспамятстве, только с открытыми глазами. Мыслительный процесс запускался медленно. Наконец, Венцеслав осознанно обвёл взглядом пространство перед собой. Потолок палатки. Где-то полминуты понадобилось, чтобы оформить следующую мысль. «Я ведь был снаружи». Ещё секунд пятнадцать. «На кладбище». Воспоминание о кладбище воскресило в памяти вереницу событий. Вот он проваливается в темноту, вот сражается с призраком, вот… Венцеслав вспомнил, зачем был там, и с замиранием сердца поднял перед собой ладони. Из груди вырвался облегчённый вздох. Ладони были его. Левая — чистая, без пересекающего наискосок уродливого шрама, правая — с небольшой мозолью от письма на среднем пальце. Значит, сработало. Венцеслав опустил руки и с наслаждением прислушался к ощущениям. Тишина. Больше не стискивают голову гадливость, тревога, отчаянье и… Следующее звено в цепочке чувств холодом сжало нутро. Голод. Венцеслав дотронулся до правого плеча: перевязь. Всё, о чём тогда, на кладбище, он не мог сообразить, сейчас собралось в одну картину. Больной мозг Влада, голод и человеческое мясо. От поразившей догадки сердце пропустило удар. «Нет, нет, — тут же вскричало отрицание, — такое просто невозможно!» Но Венцеслав знал. Он сам был там. Ужас и отвращение подтолкнули его, заставили сесть. Правую руку свело от боли, и Венцеслав зашипел сквозь зубы. Снаружи послышалось движение, шаги, и вход в палатку приоткрылся. На секунду в проёме мелькнуло предрассветное утреннее небо, а потом появилась Ванда. — Вы очнулись! — пригнувшись, она прошла внутрь и присела перед Венцеславом. — Как вы? У вас получилось? Ну, вернуться назад? Некоторое время он не отвечал, глядя на её встревоженное лицо. Вопросы Ванды были так незначительны по сравнению с тем, отчего Венцеслав сейчас горел изнутри! Однако страшные слова просто не ложились на язык. Выговорилось лишь хрипловатое: — Да. Ванда облегчённо вздохнула, то тут же на её лице появилась злость: — Почему вы с господином Владом полезли туда одни?! Вы так пострадали, могли погибнуть! Ради чего? Неужели нельзя было потерпеть? — У нас... Венцеслав опустил взгляд в пол. Нет, он не может сказать об этом так сразу. — Были причины. Ванда молчала пару секунд — наверно, вспоминала какими подавленными ходили Влад и Венцеслав последние дни. — Но почему же тогда не сказать нам? Если это что-то серьёзное, мы бы всеми силами постарались помочь. — Мы не могли об этом рассказать. — Теперь Венцеславу стало ясно, по какой причине. Ванда непонимающе нахмурилась. — Почему? Да, даже если так, вы могли попросить хотя бы меня! Втроём уже не было бы так опасно. Я бы поверила на слово, если б вы поклялись, что причины действительно весомые. Неужели он не понимал? Ванда бросила горький взгляд в сторону, где стояла палатка Влада. Венцеславу вспомнилось как несколько часов (или дней?) назад они готовили оружие, сидя у алхимической машины. Сам он пошутил тогда, нервно и насмешливо, что-то вроде: «А не позвать ли Ванду с нами? Ты столько ей помогал, не оставаться же ей теперь в стороне». Влад ответил серьёзно: «Нет, лучше сходим к Венке. Она, мне помнится, обещала помочь». «Идти в таком состоянии к ней?» — вспылил тогда Венцеслав (из-за расшатанных нервов, разумеется), и даже схватил Влада под руку. Тот холодно вырвался из хватки: «Вот видишь. Давай не втягивать других в это дело». В его голосе прозвучало что-то, отчего Венцеслав замолчал, даже не возмутившись по поводу «тыкания». — Думаю, он не хотел бы подвергать вас опасности. Ванда странно взглянула на него и опустила глаза к полу. В голове Венцеслава не могли уложиться две эти картины. На одной человек, который связан с кем-то взаимным проявлением тёплых чувств, а на другой то ужасное, что он не хотел произносить даже про себя. Но подтверждений ведь было достаточно: и те странные взгляды на еду, и призраки, так упорно нападающие именно на его тело, и головоломка, где он никуда не подходил… Головоломка. Венцеслав попытался встать, но рука снова качнулась и разорвалась болью. — Постойте, постойте, нельзя же так просто, — Ванда приостановила его, и достала обрывок материи. — Вот. Она подобрала в него руку и завязала края за шеей. — Не уходите далеко. Пусть здешние лекарства и помогают быстро, вам лучше пока не напрягаться. — Да-да, конечно, — пробормотал Венцеслав. Они вышли из палатки. Действительно, стояло раннее утро. Во всём лагере не спали только они. Ванда аккуратно присела на брёвнышко между палаток, где, вероятно, сидела и до этого. Честер запрыгнул к ней на колени, и она, запустив пальцы в шерсть, устремила тревожный взгляд к палатке, в которой лежал Влад. Венцеслав резко зашагал прочь. Всё, кроме сияющего неба: земля, силуэты кустов и деревьев, — лежало в темноте. Он брёл, слегка запинаясь, и только благодаря прохладному утреннему воздуху бешено стучащая по вискам кровь не вскипала. Столик всё ещё стоял там, где Венцеслав его оставил. Смахнув с доски пыль, он достал фигурки из ящика, и вздрогнул, когда пальцы коснулись гравировки. Услужливая память подсказала строки стишка даже быстрее, чем глаза их разглядели.

«Взглянув на друзей, Ты дай нам ответ: Кто встанет, и где, И кто кого съест».

От последних слов пробрал нервный смех. С трудом припоминая, кому какое место досталось в прошлый раз, Венцеслав чередой щелчков расставил фигуры по доске. Осталась последняя. Затаив дыхание, он опустил фигурку Влада на противоположный край. Щёлк. Сердце болезненно сжалось. Но в следующий миг сжалось ещё сильней — фигурка сама собой сделала первый ход. Партия началась. Венцеслав хорошо играл в шахматы, выше среднего. Но сейчас, имея пять фигур против одной-единственной, он проигрывал. Немыслимо. Это нельзя было списать даже на туго работающую после обморока голову. Каким-то противоестественным образом фигурка Влада снова и снова накрывала другие ударом так, что Венцеслав едва успевал спасти их. Он видел — его положение всё хуже и хуже. Неизбежное приближалось. Венцеслав был абсолютно бессилен. Первым побили Виссариона. Он с треском разломился пополам и упал на поверхность доски. Следом пришёл черёд Витольда и Вальян. Когда фигура нацелилась на Ванду, Венцеслав чуть не зарыдал от отчаянья. И дело было не только в том, что он не мог никого защитить. Просто Венцеслав знал — атакующей фигурой движет не меньшая безысходность. Он сам мог быть бы на её месте — и ничего не изменилось бы. После того, как Ванда переломилась посередине и упала с края стола в траву, Венцеславу было уже всё равно. Невидящим взором он проследил, как трескается его собственная фигурка и Влад остаётся на доске в одиночестве. Щёлк. Теням и их королеве это наверно показалось забавным: посмотреть, что будет с ним, когда он узнает, чем всё закончится. Дрожащей рукой Венцеслав взял фигурку. Доска раскрылась, как коробка фокусника, но он даже не стал смотреть, что внутри. Венцеслав поднял обломки Ванды и ноги перестали держать его. Он осел на землю. Отчетливо вспомнились и песня, и голод, и такой правильный, притягательный вид человеческой плоти. Настолько отчётливо, будто не исчезали. Ощутив это вновь, Венцеслав не смог себе лгать. Если бы он не сумел вырваться и спастись, то ему бы пришлось… То он бы не смог… То… Венцеслав бы убил и съел человека. Даже чем-то дорогого ему. Рано или поздно это произошло бы. На секунду он всей душой ощутил себя виновным в этом ужасном, не вмещающемся в целом мире поступке. Потом воспоминания отступили, и чувства ужаса и вины потускнели, но не исчезли. Вспыхнуло неправильное, болезное сострадание. Венцеслав до боли сжал фигурки и спрятал лицо в ладонях. Откуда-то издалека подул холодный морской ветер. Сквозь него донесся едва уловимый отрывок пронзительной горестной мелодии.