Взрослые травмы

Артёма трясёт от холода. До самых кончиков одеревеневших пальцев. — Не холодно ли? — ухмыляется Лебедев, смерив его многозначительным взглядом сверху вниз. Как же, сука, смешно. На эту ухмылку парень едва не рычит, по-звериному скалится. Зубы показывает, кривит губы, испачканные кровью. Пизданулся сам же о дверь, забыв, что «открывается вовнутрь» — значит по ебалу. — Да пошёл ты нахуй, — выплевывает с очередным сгустком, на едва выпавший первый снег. Пинает этот же снег остервенело, с беспомощной злостью, носком промокших, от такой охуевшей в край погоды, кроссовок. Стоит, будто сейчас же набросится, начнёт неистово кидаться в попытках загрызть. Словно одичавшее животное. Дикий лис, со своим льдисто-голубым, почти прозрачным от кипящей злости, взглядом. Нет. Не лис. Так, лисёнок. Которому страшно, до которого не разу не дотянулась ласковая рука человека, который бы его приручил. Который кусается так неумело, будто бы даже нехотя. Сейчас, сейчас начнётся вынос мозга. Ему скажут, какой он безответственный ублюдок, ведущий себя как истеричная школьница, сейчас Лебедев встряхнёт за плечи и холодно пошлёт куда подальше, чтобы не ошивался здесь больше. Сейчас. Тёма сжимает руки в кулаки от бессильной злобы и холода, от которых его уже ощутимо трясёт. Но… — Досчитай до десяти. …полковник вопреки ожиданиям незаметно дёргает губами в улыбке, вскинув подбородок. Глядит спокойно и тепло, словно бы все угрозы и проклятья Артёма прошли как-то мимо, не задев его железный Панцирь. Так, может, поцарапав чуток. Глядит с некоторой нежностью и снисхождением, скрытыми, почти забитыми в темноте собственного взгляда, заботой и лаской. Словно к брошенному щенку, от того ставшим таким диким, что кругом сплошная дикость и опасность. Но он не вписывается в эту мерзость отчего-то от слова «совсем». Раз. Два. Три. Четыре. Пять. — Иди сюда, — говорит Лебедев осторожно и мягко, но так, что сомнений не остаётся — принимай, как приказ. Распахивает руки в приглашающем жесте. Распахивает, манящую своей тёплой чернотой, уютную куртку. Шесть. Семь. Восемь. Артём сперва смотрит ошалело, с ужасом, с непонятной тоской. Растерянно, не понимая, в чём дело. Сценарий трещит по швам и по швам же трещит самообладание Артёма, как хрустнувшая под ногами стылая лужица. Затем он снова дрожит. И от холода, и от беззвучного смеха, от оголтелой истерики, до которой сам же себя и довёл. Прикрывает лицо рукой, жмурится, головой отрицательно машет, едва стоя на ногах. Затем, кажется, всхлипывает. Громко, неясно, со вздохом во весь объем лёгких. Девять. Десять. Шаг. Бросается. Подается. Ныряет с головой в влекущую теплоту куртки так, будто может себе это позволить, будто так вот можно, будто так и должно быть. Прижимается к тёплому телу изо всех сил, обнимая дрожащими руками напряженную спину. Обнимает, замолкает на секунду. Воет. Почти беззвучно воет, словно дикий зверь, гулко, безнадёжно, в ткань лебедевской рубашки. Рукавом своей толстовки небрежно стирает кровь с губ, стирает предательские горячие слёзы из уголков глаз под этим предлогом. С каждой секундой всё отчаяннее вцепляется в него, будто бы с иррациональным страхом, что тот неожиданно пропадёт. Исчезнет, испарится. А он, Артём, останется один посреди промозглого холода, посреди бесконечных отвратительно безликих пятиэтажек, где нет ни одного человека, способного отогреть замёрзшее тело и судорожно колотящееся сердце. Нет таких. Больше нет. Бормочет что-то бессвязно, бессмысленно, словно сумасшедший. Но с таким жаром и раскаянием, что Лебедев невольно поджимает побелевшие губы, пряча на них непозволительно искреннюю улыбку. Гладит по спине ладонью, прижимается на секунду губами к горячему лбу. "Как бы не температура". — Пойдём домой. Там чайник вскипел. И Артём, кажется, действительно хочет быть дома.