Выбор

12 июля 2007, Нью-Йорк, дом Малфоев

— Пчёлка, пчёлка, пчёлка! — От звонкого капризного голоска Лиры голова вертелась кругом. — Маааа, где пчёлка Би?! Одними губами Гермиона выругалась, вспомнив и драккла, и другие магловские ругательства. Она пряталась от дочери в ванной. Лире-Роуз Малфой два с половиной. Но девчонка донельзя шустрая, несмотря на свой юный возраст. Гораздо активнее, чем Гермиона в детские годы. И хитрая. Словно способности вылезать сухим из воды, внутренним чутьём искать выгоду и искусно манипулировать передались не только от Драко, а от всего клана Малфой. Но не усталость от проделок Лиры загнала её сюда. Гермиона стояла над раковиной, держа в руке магловский тест на беременность с двумя полосками. От отчаяния хотелось зареветь. Безусловно, она была счастлива с Драко. За ним как за каменной стеной — как же была права Маргарет Розье-Яксли, говоря об этом на их свадьбе. Правда, в буквальном смысле стен было четыре, и они доконали до белого каления! Хотелось скорее отдать Лиру-Роуз в детский сад, выйти на работу в Министерство магии. В Штатах о ней знали, и несколько раз Генрих приносил приглашения на собеседования. Материнство оказалось далеко не таким примечательным, как ей старательно рисовала Панси в письмах. Гермиона любила Лиру, но всё внутри разрывалось от злости, когда малышка, которую вот-вот уложили, вдруг разрывалась истошными криками. Тинки помогала. Но. Конечно же, были эти «но». Её милый Драко — пример стойкости, непоколебимости — такой, каким должен быть настоящий мужчина… безмолвно требовал от неё стать идеальной матерью. В те редкие вечера, когда удавалось поговорить по душам, он предавался размышлениям о том, как горько, что Нарцисса полностью доверила его Тинки. И что Драко очень не хочет, чтобы малышка Лира хотя бы на минуту оставалась в одиночестве. Сам Малфой работал целыми днями, часто без выходных, задерживался до поздней ночи, чтобы содержать огромный дом в пригороде Нью-Йорка, семью и откладывать сбережения на чёрный день. Всё свободное время, что не уделялось сну, он отдавал дочери, бесконечно балуя, потакая её капризам. Сердце щемило радостью, когда она наблюдала, как Драко катает Лиру на спине или засыпает в обнимку с малышкой в шалаше из одеял. Но злой голос часто нашёптывал: «Это неправильно, когда отец любит дочь больше, чем собственная мать». Злые голоса часто шептали Гермионе много чего нелицеприятного. Например, что ей скоро тридцать, а она прикована к дочери дома и ничего не достигла. И вот, получи, второй ребёнок! Она-то от первого не отошла! Как же Гермиона хотела работать. Каждый вечер, закрывая глаза, мечтала, считала дни, когда, наконец, отправит Лиру в детский сад. Представляла, как выбирает костюм или платье, невербально перебирая вешалки в кладовке, накладывает гламурные чары, обувает высокие каблуки, спешно наливает кофе, обсуждая с Малфоем рабочие дела, спорит, доказывает свою правоту. И он в конце концов сдавленно улыбается, соглашаясь. Она наскоро чмокает Лиру в щёчку и бежит до ближайшего метро. Личный кабинет, глубокое кресло, ворох бумаг. Как же здорово, когда бьёшься часами над задачей — и решение вдруг приходит! Невероятный выброс окситоцина, подкрепляемый чашкой кофе, а потом — сигаретой в курилке, где она авторитетно раздаёт указания и перемывает косточки коллегам из соседнего отдела. Счётчик обнулился. Впереди три с половиной года пелёнок, визгов, соплей и головной боли. И безденежья. Драко опять будет тянуть её и детей, почти не появляясь дома. — Мамочка, ты где? — протяжный капризный рёв Лиры раздался со стороны лестницы. Преисполненная тревогой, она спрятала тест в ящик шкафчика и рванула прочь из ванной. Не дай Мерлин мелкая вздумает взбираться по ступенькам! — Я здесь, хватит ныть! — раздражённо выпалила Гермиона, летя вниз. — Мамочка! — Лира-Роуз тут же просияла, протягивая крохотные ладошки. — Милая, ты помнишь, что говорит папа? Лира тут же озадачилась. Нет, конечно, она не стремилась казаться умной не по годам. Скорее, чувствовала, что мама хочет соврать. — Папа говорит, что ты слишком взрослая, чтобы быть на ручках, — она стала невозмутимой. И добавила: — У мамы. Мгновение. Лира набрала воздуха в лёгкие и показательно разревелась. Гермиона разозлилась. Сильно. — Лира-Роуз, — Гермиона повысила голос, — если ты не перестанешь рыдать по пустякам, ей-богу, я надеру тебе задницу! Капризы тут же испарились, словно их не было. Девочка замерла, задумчиво шмыгая крохотным носиком. Тогда Гермиона, позабыв о том, что находится не в том положении, чтобы таскать взрослеющую дочь, всё же подняла Лиру на руки. В абсолютном молчании она принесла её в гостиную, усадила на диван, на котором как нельзя кстати валялась пчёлка Би — дешёвая игрушка-вертушка на палочке. Девочка тут же оживилась, потянулась к ней. Гермиона знала, интерес Лиры будет жить ровно пять минут. А потом она вспомнит о кукле Дороти или о мистере Реде, покоящихся в её комнатке наверху. И снова придётся бегать как заведённой, подавая капризной дочери игрушки. И всё же у неё есть целых пять минут спокойствия, которые можно посвятить размышлениям. Зачесав ладонью выбивающиеся непослушные пряди, она глянула в овальное зеркало, стоящее в прихожей. С тех пор как они обвенчались, волосы посветлели. Сколько бы она ни перекрашивала их родной цвет, магия скоро возвращала благородную платину. Несколько прядок, конечно, неизменно оставались шоколадными. Это лишь потому, что человека нельзя полюбить всецело, полностью растворяясь в нём, думала Гермиона. Вот кто был полноценным обладателем малфоевского блонда, так это Лира. Ещё когда малышка была в утробе, Гермиона знала — девочка непременно пойдёт в отца. В отличие от Юны (она сохранила фотографию старшей дочери Малфоя и часто сравнивала её с Лирой), их дочь была копией Драко. Те же серые, переполненные любопытством и ледяной усмешкой глаза, хитрый прищур. Уже в младенчестве черты Лиры сильно сходились с теми, что были на его детских колдографиях. Благо Тинки забрала семейный альбом с маленьким Драко — им было с чем сравнить. Наверное, от матери в ней было только второе имя. Гермиона страшно злилась, когда Малфой сам решил, как назвать их дочь. Обосновал свои доводы тем, что девочка обязательно должна носить имя в честь созвездия, как Юнона и погибший от проклятия Скорпиус. «Не знаю почему, просто мне хотелось, чтобы мою дочь звали Роуз», — на неё вдруг напал прилив материнской любви, и она погладила Лиру, играющуюся с пчёлкой, по голове, вспоминая лихие деньки токсикоза и ругани. «Так дадим ей второе имя!» — убеждал Драко. «Да, но вторыми именами почти никто не пользуется!» И она вспомнила, почему решила не препираться. Бог с ним, пусть называет как хочет. Лишь бы боль в его сердце хоть как-то поутихла. В Лире, знала Гермиона, он видит своих предыдущих детей. И, где бы они ни были, их Драко любит до безумства. И потому что не может быть вместе, полностью отдаёт себя Лире, часто в ущерб Гермионе. Все три года, что они живут в Штатах, Драко писал письма в мэнор. Жаль, Генрих только и делал, что носил послания назад. Ни Нарцисса, ни Люциус не желали разговаривать с сыном, не то что присылать фото Юны. Вдруг в животе кольнуло. Она по наитию схватилась за него. Интересно, кто у неё в этот раз? И какого цвета будут волосы у этого малыша? А вдруг он будет похож на неё саму — с шоколадными непослушными кудряшками, кареглазый. Он? Гермиона улыбнулась. Вдруг и вправду мальчик — младший братец Лиры. Неожиданно раздался лязг дверного замка. Голос подал Уинстон. Гермиона встрепенулась, бросила взгляд на залитый солнцем циферблат часов. Пять вечера. Слишком рано. — Папа! Папа вернуся! — Лира бросила пчёлку и, задыхаясь от радости, сползла с дивана. — Я слышу, как моя девочка идёт меня встречать! Их переклички заставили невольно улыбнуться. Вставая с дивана следом за Лирой, решила — непременно сообщит Драко о беременности. Сегодня же. Расправляя складки на коричневом платье, Гермиона вошла в прихожую. Малфой, сев на корточки, уже ловил дочку, прыгающую в его объятия. — Ты почему так рано? Есть повод беспокоиться? — не могла не спросить, наблюдая, как эти двое тепло обнимаются. Так, словно не виделись целую вечность. — У меня очень хорошие новости, Грейндж. «Ты для меня на всю жизнь останешься Грейндж!» — ни с того ни с сего в памяти воскрес завет, что он дал ей в свадебной карете. — У меня тоже, — загадочно улыбнулась. — Ставить чайник? — Нет, дорогая, — говорил Драко, не расцепляя объятий с Лирой. — Мы пойдём в поле выгулять Уинстона. А малышка посидит с Тинки. Гермиона просияла. Чистый свежий воздух, простор среди колосящейся золотом пшеницы. Хоть это уже привычное место — всё лучше, чем сидеть дома. — Ну папа! — Лира тут же отстранилась, насупилась, топнула ногой. — Я не хочу с Тинки! Я хочу с вами! — Лира-Роуз, — строго обратился он. — Ты слушалась маму? Чего уж она не могла — так врать отцу, самому любимому человеку на свете. Лира побелела как мел, теряя дар речи. Схватилась ручонками за подол платья, затеребила. — Значит, опять проказничала?! — Драко встал в полный рост. — Никакого поля! Будешь сидеть с Тинки! Я всё сказал. Слово отца было законом для Лиры-Роуз. Она поникла, продолжая играться пальчиками с тканью платьица. Малфой пересёк коридор, приблизился к Гермионе, ласково чмокнул в щёку. Когда Тинки отвела девочку в гостиную, они взяли Уинстона на руки и аппарировали.

***

Many years have passed since those summer days

Among the fields of barley

See the children run as the sun goes down

Among the fields of gold

      

Sting — Fields of Gold

       Однажды Драко Малфой попал на конференцию колдомедиков в соседний штат, в городок Марлборо. И настолько вымотался, что после завершения решил прогуляться. Лире тогда было полгодика, спать она не давала никому. Даже присутствие Тинки не обеспечивало здоровый сон: свалить обязанности по уходу за Лирой на эльфийку не позволяла совесть — она всю жизнь нянчила то его, то Юну. А теперь, когда он освободил её… обязан уделять всё свободное время Лире. И всё же аппарировать домой не хотелось. Тогда шёл по маленькому провинциальному городку куда глаза глядят. И вышел к пшеничным полям. Оставив за спиной трассу с несущимися ревущими автомобилями, спустился по пригорку. Зерновые стояли по пояс. И войдя в пространство колосящейся на лёгком ветру пшеницы, коснулся тонких соломенных стеблей, почувствовал, как рождается заново. С тех пор это их место для уединённых свиданий. Неисчислимое количество раз они предавались здесь любви. Но со временем пшеничное поле в Марлборо стало значить гораздо больше, чем укромный уголок для секса. Каждый раз, когда кого-то из них переполняли стенания, сомнения, тревоги — они брались за руки, аппарировали сюда, садились среди примятых озимых и разговаривали до наступления темноты. Колосящиеся под солнечными лучами колоски пшеницы умиротворяли, заземляли. За полем виднелся бескрайний простор зеленеющих лесов. Эти зияющие бесконечностью дали напоминали: мир огромен, и Драко с Гермионой не одни, кто страдает, переживает, терзается. И сколь ужасны обстоятельства, проблемы, порой возникающие из ниоткуда, столь прекрасны творения природы, окружающие нас. Даже если это такое незатейливое место, как поле пшеницы, что переливается, как настоящее золото на закате летнего солнца. Они присели на предусмотрительно расстеленный Гермионой плед. Над ними высилось лазурное небо, которое разрезал белый дымчатый след сверкающей серебром точки самолёта. Преисполненные нерешительностью, они искоса смотрели друг на друга. Только Драко растянулся в полуулыбке, а Гермиона трусливо бегала глазами, расправляя платье. — Кто начнёт? — протянул Малфой, вдруг спрятав ладонь за лацкан пиджака. — Уж ты давай, — выдохнула напряжённо Гермиона, зажмурившись. Прыснув, Драко достал из-за пазухи конверт. — Угадай, от кого письмо? — игриво протянул. — Кто вдруг вспомнил о моём существовании? — Неужели родители? — Ага, конечно, — положил конверт из пергаментной бумаги на подол её платья. — Дядюшка Брутус. Нет, читай скорее! Ты должна увидеть это сама! Трясущимися руками Гермиона развернула конверт, достала оттуда пергамент. «Дорогой Драко Люциус Малфой, приветствую тебя.        Сколько лет, сколько зим! Знаю, читая эти строки, ты находишься в полнейшем замешательстве. С тех пор как тебя вычеркнули из родового древа, как и твою дражайшую тётушку Андромеду Блэк, прошло три года. И, вероятно, ты не ожидал от меня весточки… Что ж, прости за молчание. Столько мне потребовалось времени, чтобы осмыслить ситуацию. Я понимаю, что не знаю и малой толики твоей истории — только множество пересудов, исковерканные «Пророком» толки. Знаю лишь точно: ты действительно волен выбирать, с кем строить свою жизнь и каким путём идти. И, если твоя избранница — маглорождённая волшебница, полагаю, в этом нет ничего страшного. Вероятно, намного ужаснее жить чужой жизнью с нелюбимым человеком. Подытожу: я хочу сказать, что всеми правдами и неправдами против той глупости, что совершил мой родной брат, вычёркивая тебя из семейного древа. Ибо для Малфоев никогда ничего не было дороже детей. И приоритет счастья собственного сына следовало ставить выше соблюдений правил, о которых, о Мерлин, все позабыли, кроме бабушки Эллы, неизменно застрявшей в прошлом столетии. Ты знаешь, кого я яростно поддерживал. Но… мне скоро сорок пять. И в столь зрелом возрасте необходимо начинать понимать фундаментальные вещи. Вдруг я понял, что жил неправильно. И мир — не стоит на месте. Всё ненужное, закостенелое, разрушительное время уносит подальше, как волна уносит мусор в глубины моря. Остаётся лишь самое лучшее — то, что на самом деле близко людям. Я изучаю биографии наших предков и понимаю: сколько же было несчастных, загубленных этими дурацкими правилами жизней! Как хорошо, Драко, что ты следовал зову сердца, что оно тянуло тебя за собой так далеко-далеко! Я счастлив, что у меня есть племянник, занимающийся таким благородным делом, как спасение других волшебников. Что он не пустобрёх, мот, прогуливающий состояние родителей. Хоть ты и в Штатах, о твоих успехах говорят не только в магической Британии, но и Германии. Работать над эликсиром, что блокирует рост онкологических клеток, — невероятная ответственность. Пишу эти строки — и гордость берёт! Грейс, кстати, тоже идёт по твоим стопам — поступила в Мунго. Захотела сама. Препятствовать не стал, хоть и наслушался яда от старшего братца. А теперь к самой интересной части. Не в силах томить тебя. Возможно, ты помнишь, что много лет назад я вложил часть твоих денег на магловский счёт, но не оставил тебе реквизиты. С моей стороны это было некрасиво. Сначала забегался. Потом и ты забыл. Затем произошёл твой разрыв с родителями. В общем, я высылаю тебе все данные. Там на счету около десяти миллионов футов стерлингов…» — Это же… — лист выпал из рук Гермионы, — нашим детям до конца жизни хватит. — А ты думаешь, почему я переработки теперь не беру, — Драко деловито закурил. Подняв лист, опустившийся на примятую пшеницу, она жадно продолжила читать: «…Думаю, этих подъёмных с лихвой хватит твоей семье. В любом случае ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку. Как будет желание (финансовая возможность у вас уже есть), заглядывайте в гости в наше поместье в Германии!..» — Погоди… ты сказала «детям»? — Дай дочитать, тут немного осталось… «…Я в свою очередь буду стараться вразумить Люциуса. Ибо это полнейший бред — отказываться от родного ребёнка, не признавая выбор спутницы жизни. Не знаю, известно ли тебе (хотя откуда?), что ритуалы эти по выжиганию из семейного древа не имеют никакой силы. Кто родился Малфоем, тот навсегда им останется. Вероятно, у твоей Гермионы побелели волосы, что является неопровержимым доказательством… В любом случае всё состояние Люциуса должно быть твоим по праву наследования после его смерти… Надеюсь на твой скорейший ответ! Б. М. P. S. Что касается нашей поддержки — я могу помочь вам очень хорошо устроиться в Магбритании, если решите вернуться, в том числе и твоей Гермионе. Знаю, она очень способная леди. Это гордость, а не позор, что такая женщина стала частью рода Малфой». Не в силах скрывать улыбку, она бросилась к нему в объятия. Так быстро, что Драко едва ли успел опустить дымящуюся сигарету. — Куда поедем, выбирай, красавица! Можно заехать в Германию для начала… Она отстранилась, вглядываясь в мерцающие от счастья глаза. И выдала прямо, без обиняков: — Я беременна, Драко Малфой! Растерянность овладела им лишь на секунду. Тут же лицо его озарилось радостью. И снова Гермиона оказалась зажатой им. Малфой что-то долго лепетал неразборчиво. До неё донеслось лишь: «Моя Грейндж, любимая, как же я счастлив!» После ладонь аккуратно скользнула вниз. Она отклонилась, позволяя ему провести диагностику. — Это мальчик! У нас будет сын! Драко притянул её к себе за талию, зарываясь носом в почти белоснежные волосы. Руки бережно обхватили её живот. — А можно я дам имя нашему мальчику? — призрачно улыбнулась Гермиона. — В честь одного созвездия… — Конечно, — мечтательно протянул он. — Поскольку твоя любимица — Лира, моим будет Сириус. — Сириус Малфой, — прыснул Драко, наблюдая за тем, как к ним на всех порах мчится Уинстон, вытянув язык. — Думаю, Сириус Блэк смотрит на нас с небес и смеётся. — Ещё с тех пор, как ты привёл меня в коттедж кузенов твоей матери, — Гермиона подалась назад, полностью опускаясь на его плечо. И звонкий смех разносился над золотом танцующей, покачивающейся на лёгком летнем ветру пшеницы. Они вернутся сюда ещё не раз. И не только с Уинстоном. Через год Гермиона войдёт в поднятую стену травы, держа спелёнатого Сириуса, а Драко опустит на примятый участок уверенно шагающую Лиру. Затем семейство Малфой устроится на огромном пледе. Лира-Роуз будет носиться за Уинстоном, а когда надоест — тянуться к младшему братику. Мысли доктора Драко будут блуждать где-то далеко. То ли в том отрезке времени, что встревоженная Гермиона читала письмо дядюшки Брутуса, то ли в далёком будущем, когда они вчетвером вернутся в Британию. Хотят этого отец с матерью или нет — неважно, главное, чтобы Гермиона была готова. Да, рано или поздно, Драко был уверен, они вернутся домой, в мэнор. Потому что там, в Магбритании, осталась Юна. Не проходило ни дня, чтобы он не вспоминал о дочери, задаваясь вопросами, как дела у малышки, не чувствует ли она себя одинокой? Теперь, когда они обеспечены, ничто не помешает ему соединиться с Юной! Она будет счастлива вместе с братиком и сестрёнкой! Неважно, когда именно они сойдут с трапа, ступая на родные земли. День возвращения домой рано или поздно настанет. В любом случае у них всё будет хорошо.