Дурень на холме

      Жаркой в этом году неделя перед Ильиным днем выдалась. Шесть дней к ряду парило так, что того и гляди, камни нагревшиеся побелеют: водой плесни — не высохнет, а паром пойдет. Мухи, слепни — и те попрятались, птицы поутру почирикают — и след простыл. На третий день влага совсем пропала, точно в землях пустынных: ни росы, ни облачка. В воздухе пыль одна раскаленная ощущалась, да слабым ветром изредка медовые запахи трав луговых приносило. От тягучего аромата этого лишь хуже становилось: ни свежести, только духота горло сковывала. В такую погоду только в лесу и жить — в тени прятаться.        Будто врата в пекло адское в Полтавской губернии разверзлись. Или здесь, под землями да полями в окрестностях Диканьки черти костер дьявольский развели, вот и греет, словно в печи. Уж Всевышний прогневался, или дьявол балуется — кто знает. Да и что простому человеку добра и зла поединки. Не до суеверий и размышлений, других забот предостаточно.        Без росы и дождя, того и гляди, весь урожай повянет. Это для сена хорошо, травы сохнут, скот будет чем кормить, а с людьми как? Посевы иссохнут, где же им влагу взять.        Только и на солнцепеке этом работы в селе хватало. Потом обливались деревенские, лбы платком каким вытрут — чтоб в глаза не текло, и снова за дело. Словно во дреме какой: неторопливо, точно завороженные, шаг за шагом… Пока в глазах от жары темнеть не начнет. Летом день весь год кормит — какой отдых. От мала до велика, каждому работа найдется.        Старому вечером до лежака бы доползти, краюшку хлеба с водицей — и на боковую, сил не останется. Молодым легче: передохнут, в речку, точно молоко теплую, окунутся — и оживают к вечеру. Тут уж и зной на спад пойдет, как солнце за горизонт опустится, знакомые на берегу соберутся… Кто на коряге, кто на кочке устроится, кто прямо на траву опустится — и давай былички рассказывать, песни петь. Далеко по округе смех заливистый разносился…        Вот и в вечер на Ильин день на берегу молодежь собралась. Известная примета: праздник этот без грозы не обходится, только погода нынче странная стояла. Вот и спорили, пойдет ли ночью дождь: страшно, если посуху молния ударит — да о нечисти речь вдруг зашла.        — Отец Варфоломей говорит, что молния — гнев Божий. Будто то Владыка нечисть поразить хочет, -– кривоватый на рожу Ивашка вытер нос засаленным рукавом, да Ульянке, местной красавице, подмигнул. — Потому выходить в грозу нельзя, понапрасну бога гневить. Да ты Вакулу спроси, он про нечисть все знает. Из кузни днями нос не кажет, мать его с чертями знается, весь хутор о том шепчется. А жинка и вовсе…        На полуслове замолчал Ивашка, стоило Вакуле зашевелится. Ивашка, конечно, парень не промах — силушкой в отца пошел, да и кулаки не раз в дело пускал. Только Вакула-кузнец не посмотрит, у кого плечи шире — ударит, что молотом, даже Ивашка зубов недосчитается. И хорошо, если добавит, что негоже семью его с нечистью равнять, а так — молча уйдет. Еще и извиняться придется.        Кузнец-то в селе один, до города далеко, зачем понапрасну ссориться.        Да и перед Ульянкой — ой не зубами выбитыми Ивашке покрасоваться хотелось.        — Мне как-то рассказывали другое. Илья-пророк то по небу на вороном коне скачет, о тучи копыта бьются. Ударит, вот молния и полыхает. Искры из-под копыт сыпятся, — негромко Тесак заговорил, да только все к нему обернулись, заухмылялись. От такого внимания неприятно стало, глаза отвел, будто рукоять ножа черного разглядывая, да скрести на плашке деревянной принялся, уже тише продолжая. — А по небу Илья разъезжает, волю божию выполняя, за людьми приглядывает. Самому-то Владыке если огонь на грешников пустить понадобится, куда страшнее будет.        Историю эту Тесак то ли в книжке какой вычитал, то ли от редких гостей услышал, а может и на ярмарке в городе кто рассказал — никто бы не поручился. Правда, история эта куда больше подробностей имела — оттого и смеялись над парнишкой местные. Еще бы, шестнадцать на днях исполнилось, а все в сказочки какие-то глупые верит, будто дите неразумное. Всем известно: молния — гнев божий, и нечего Того злить сверх меры, по полям в грозу гуляя. Отметит, как нечисть, к себе на службу прямиком призовет — отцу Варфоломею отпевать только останется, ни один доктор не поможет.        Только Тесак (прозвище-то глупое от отца досталось: тот со службы когда-то саблю странную привез, тесаком называл, вот и привязалось ко всей семье сразу) не из-за простой сказки мыслью этой загорелся. Много всяких небывальщин народ собирает, у костра вот так и придумывает, а есть былички, что знание особое несут. Уж как объяснить понятнее — всевышнему, может, и ведомо, а Тесак говорил, что чует, чему верить нужно, и ничего, что на свете этом пожил немного совсем.        — Чепуху снова свою молоть взялся, — засмеялся тощий Николашка, Ульянкин брат. — Грамоте как научился, совсем сдурел, Тесак. Все чернила в церкви переводишь, головушка-то перетрудилась, а? Ладно про копыта с подковами сказывать, но что сам Пророк человека простого отметить может — чепуха. Чего бы святому дорогу какой-то деревенщине указывать, у них там на небесах дела свои. Молнию поймать нельзя, коли ударит — на тот свет прямиком к чертям в котел отправишься. Бумагу-то марать любой дурень может, а в грозу выйти не осмелится. Ванька, помнишь, как в прошлом годе мы его под корягой в лесу на утро нашли? Точно мышь, в нору забившаяся…        Засмеялись парни, Ульянка заливисто захохотала. Тесаку показалось, что в воздухе едва ли не морозом зимним повеяло. Щеки алым полыхнули, пальцы задрожали — нож из рук на траву упал.        — Я ле-лешего видел! — на ноги подскочил, да голос подвел, неразборчиво слова прозвучали. — Вы же сами рев слышали! И скот в лес загонять боялись!        — Лешего, да, — Ивашка только не хрюкал от смеха, по ногам хлопая. — Ой, скажешь тоже. Какой-то леший, это же дед Андрей был. Помните, все в лесу в избушке жил, зимой этой помер еще? Зубы повыпали, ничего не поймешь, что бурчит. Злющий, точно черт. Помню, раз у него горшок стащил, так он меня своей палкой по ребрам огрел. Ничего, теперь небось кости в пекле жарит.        — Что я, деда Андрея от лешего не отличу? — оправдаться попытался Тесак, да что толку — даже Вакула чуть заметно улыбнулся. А ведь чистую правду сказал, и рев слышал, и зверя растерзанного у непотушенного костра вечером нашли — только сейчас никто об этом не вспомнил.        — Да кто ж тебя знает, Тесак, — ехидно вдруг Ульянка заговорила, свысока на парня глянув. — Ты в кошке ведьму разглядишь, только как доказать-то? Бросал бы ты свои книжки, которые у батюшки читаешь. Не нужно это никому в Диканьке, и тебе не нужно, грамотеюшка.        — Да вы… Я… Да я сегодня в ночь пойду! — на одном дыхании вдруг выпалил Тесак. Обида к горлу подступила: истории его могли выдумками считать, но грамоте он не для насмешек учился. — Да! Сегодня ночь на Илью, гроза будет, вот увидите!        — Конечно, гроза. Потоп всемирный… — от души хохотал Николашка.        — Будет! Знамо дело, всегда на Илью гроза бывает. И сегодня тоже, — Тесак вдруг дернул плечами, будто выпрямиться пытаясь, да тело нескладное подчиниться не захотело, все также сутулился. — Вот пойду, и молнию поймаю. Моя будет. И место у меня свое будет… А вы в поле за козами да коровами до самой смерти ходите.        Под смех да слова ехидные подхватил с травы нож свой Тесак, да прочь по берегу побрел. Жалел уже, что наговорил, страх силы небесные разгневать вернулся — только мысль о молнии покоя не давала. Не могло его чутье подвести, взаправду сказывают, Илюшка-пророк смелость такую оценит, наградит. А если и нет — какая разница, уж лучше на тот свет, чем издевки эти слышать, когда правду им рассказываешь.        — Эй, дурачина, мешок-то возьми! — тряпица в спину полетела, обернуться заставляя. — Молнию-то куда сложишь, пальцы обожжешь еще, перо как держать будешь?        Правда, какая у него, Тесака, смелость. Ну, о быличке вычитанной или услышанной сказать, да не смолчать, когда вымыслом называют, но чтобы характер показывать… Мешок подхватил Тесак, дальше побрел. Теперь, правда, сомнения все прошли: поймает он искорку из-под копыт коня Ильи-пророка. И слова свои назад кому-то взять придется.        — Ты куда по ночи с мешком-то побрел, дурень? — голос девичий в нескольких шагах вдруг послышался. — Здесь овраг, шею не сверни, упадешь еще. А на запруде — мавки, уволокут.        Далеко за горизонт солнце опустилось: и не разглядеть лица девичьего. Силуэт только: волосы длинные, фигурка статная, рубашка светлая… Голос будто бы знакомый — только чей, не разобрать.        — Да что мне мавки твои, у меня… — буркнул недовольно Тесак, да по карманам шарить принялся. — Вон, полынь за пазухой. Не защекочет нечисть. Сама что тут одна делаешь?        — Все-то тебе расскажи, — игриво затянула девица, только обида в тоне прозвучала. — А мешок тебе зачем?        — Для молнии. Поймать хочу, чтобы путь мне указала. Терпеть все это… — шмыгнул носом Тесак, мешком тряхнул, да вдруг ощерился. — Тоже смеяться станешь?        Девица голову чуть наклонила, на мешок задумчиво посмотрела, да к небу взгляд подняла, ладошки словно под капли невидимого дождя подставила:        — Молния, говоришь? — улыбнулась хитро. — Сильная гроза скоро начнется. Слышишь, ветер поднимается?        Тесак головой закрутил, ничего не понимая. В самом деле, в мгновение это прохладой вдруг повеяло. Звезды загоревшиеся мглой заволокло.        — Много молний сегодня будет, нужную только выбрать сложно, — в пару шагов девица рядом с Тесаком оказалась. — Ты полынь свою обронил, вот и хорошо. Если поймать молнию хочешь — не поднимай. И крест переверни, не то не получится ничегошеньки. Не бойся ты, чего дрожишь, мавки сегодня тебя не тронут. Молнию свою поймаешь — и жизнь поменяется, вот увидишь. Не врут люди.        Сердце у Тесака удар пропустило. Слишком уж странные вещи девица рассказывала, да и лица ее вспомнить никак не получалось. А еще… Даром, что темно: глаза ее рассмотреть получилось. Светлые, да будто туманом белым укрытые, как у утопленницы.        — К самому святому за молнией пошел, и мавки испугался? — ехидно прошептала девица, пальцами холодными запястья касаясь.        — Н-н-ничего я не испугался, — уверенно начал было Тесак, да остановился, не в силах слова произнести.        — Вот и правильно, — девица улыбнулась, да легонько запястье царапнула, будто кошка когтями: тина болотная на коже осталась. — Даже мавка тебе удачи желает. Но после этой ночи на запруду без полыни не ходи, сестры мои или ведьма какая утопят.        Грохот страшный над окрестностями прогремел, ветер сильный поднялся. От порыва ветра, никак, нечисти стараниями, водой речной Тесака окатило: и мир вокруг будто яснее стал. Каждая кочка, каждое деревце — все вокруг видно стало, даром, что тьма кругом стоит, словно зрение другое, не человеческое открылось. Подумалось вдруг Тесаку, что будь сейчас Ивана Купала ночь, точно Цветок найти получилось бы… Только зачем ему клады, богатство. Не того ему хочется.        Подумал — да на девицу снова взглянуть хотел, а той уже и след простыл. Жаль, имени спросить не успел: наверняка у мавки имя есть, утопленница как-никак… Поблагодарить бы, если что-то получится.