Дурень на холме

       Недолго мыслям своим Тесак предавался: первый всполох молнии небеса озарил, очнуться заставляя. Черта кривая, белоснежная — всю черноту прорезала, да в мгновение одно потухла. Ни одной искры, лишь полоса ломанная вверху. Пауза — будто великан какой воздуха полную грудь набирал, чтобы кастрюлями громыхнуть — и гром над полями понесся, в ушах отдаваясь.        Нет, здесь, у реки, молнию не поймать. Снова чутье подсказывало — к холму бежать нужно, тому, что у мельницы. Кто ведает, как Илья-пророк по небу скачет, долго ли греметь будет, время бы не упустить.        Спешно сапоги сбросил Тесак: ох не пригодятся, только мешают. Что он, по камням ни разу не ходил? Да и каждый камушек, каждую ветку сейчас разглядит… Так сапоги на берегу и остались. Авось, не утащит к себе водяной… А мавки из-за латанных сапог ругаться не станут.        Сломя голову к холму Тесак побежал. Только и успел, что мешок поудобнее подвернуть, чтобы искру им при случае схватить. Несколько раз, о кочки споткнувшись, падал — и лицом в землю угодить ухитрился, чудом нос не разбил, только перепачкался. Ливень в глаза бил — точно специально мешая разглядеть, где сейчас особенно много молний сверкает.        А смотреть было на что: здесь, на западе, линиями меж облаков расходились молнии, точно многочисленные пылающие ветви. Будто умелец какой чернилами буквы свои выводил: особенные, огненные, на языке неведомом. Жаль, не прочесть, что сила грозная поведать желает… К деревьям в роще хвостиками буквицы эти отходили, другие к запруде тянулись — все небеса силам тем бумагой служили. В каждой строке — ужас и гнев, будто до кого добраться слово страшное пытается.        На вершину холма Тесак взобрался, открыто уже лицо ледяному дождю подставляя. Вода грязь смыть силилась, разводами к подбородку темное направляя, на зубах песчинки захрустели… Точнехонько над головой вдруг молния полыхнула: особенная, не белая, а будто теплая, рыжеватая. Зигзагом странным вилась с мгновение — будто не зигзаг даже, а крест обвести попыталась. Или буква это какая?        Только подставил мешок Тесак — пропал рисунок пылающий, от грохота уши заложило. Точно дразнил его кто-то, игрушкой перед носом покрутил, да в руки не дался. Еще один порыв ветра — волосы давно нестриженные совсем растрепались, пряди, сосульками слипшиеся, по щекам ударили. Дождевая вода, наверное, даже с носа каплями на рубаху падала.        Права мавка оказалась: знатная гроза выдалась. За шесть дней духоты невыносимой, за шесть дней адского пекла природа отыграться хотела, точно ведрами воду на землю посылая.        Снова молнии небеса расчертили, точно страницу разлиновывая. Тонкие, ветвистые, в тучах прятались — каждая лишь вспышка простая. И гром не страшный — будто пару камней в чан кто-то швырнул, и затихло сразу. Лишь ветер безумствовал, деревья трещать заставляя.        Еще одна теплая вспышка: в небесах над Тесаком начало взяла, да только черта к полям иссушенным жарой пошла, словно специально ее кто-то уводил. И гром — мгновенно, еще свет исчезнуть не успел, силы неимоверной: с ног сбил, мешок из рук выпал.        Ну нет уж, подумалось Тесаку, так просто не сдастся. Припугнуть если решили — пусть тогда в чуб его непутевый целятся, а с ног сбить — не впервой. Поднялся резво, даже отряхиваться не стал, мешок подхватил, да засмеялся — сам не зная от чего. Игра все это: пусть страшная, и цена огромная, но все равно игра:        — Сейчас поймаю! В мешке сверкать будешь… — громко крикнул, будто грохот пересилить стараясь, только что кулаком не грозил. — Все равно достану!        Ни на мгновение на холме не остался: вниз, к полям припустил. Там уж гроза точно вязью ажурной небеса разрисовывала, едва ли не треугольники выводила. А сколько молний, таких, каких нужно: теплых, с рыжеватым отблеском… Кого волнует, что свет в домах селения загорается. Пусть что хотят себе болтают, хоть миллион раз его дураком назовут, безумцем, а он молнию свою поймает…        Вот, особенная молния: точно на искры рассыпалась, в поле броситься вынуждая. Пшеница здесь будто от ливня подросла — до пояса Тесаку приходилась. От вспышки светлее на мгновение стало — вот и разглядел, как колосья точно волной на море беспокойном ветер гонит, только воды не синие, а золотые. И шелест дивный — даже за грома раскатами музыкой мягкой слышатся.        Растаяла вспышка в несколько мгновений, искры одна за другой погасли, лишь одна, самая яркая медленно к земле паханной устремилась. Далеко… Со всех ног к ней пустился Тесак, чувствуя, что нельзя ей позволить даже колосьев коснуться… Руки с мешком уж протянул, вот-вот — и прямиком в сумку к нему искра свалится, как вдруг…        Еще один раскат грома вздрогнуть заставил. Точно ведер железных множество одновременно упали, даже уши заложило. Нет, на ногах удержался — да что толку, искра мимо пролетела. Мгновение — и погас чудесный огонь.        Снова мимо.        И вновь порывы ветра сильнее стали. Закружил он тучи, деревья в лесу, что неподалеку раскинулся, ломать принялся, да словно движением одним решительным всполохи молний к реке повел.        Снова засмеялся Тесак, песенку веселую себе под нос замурлыкал. Пусть он и человек всего лишь, пусть дураком в селе прослыть может, пусть и показывают ему силы великие, насколько не по плечу эта затея мальчонке, которого батюшка местный азбуке учил… Нет, все равно не сдастся.        Сердце, того и гляди, из груди выскочит. Дышать вовсе нечем — уж не помнил Тесак, когда в последний раз столько ему бегать доводилось. Только стоит того дело — грех жаловаться. Отдохнуть успеет…        Смех в улыбку веселую превратился. Поправил выбившийся край подвернутого мешка Тесак — да к речке бросился. За своей, особенной молнией.        А там, в Диканьке, люди, под навесом укрывшись, на холм смотрели. Уж чего только не говорили про безумца, что по холму носился, и не думая от молний страшных укрыться: и дураком называли, и чудаком, и бесноватым, и нечистью… Вон как кубарем по земле покатился — шею сломает же, убьется. Какая молния — сам себе враг главный. На одном сошлись: с головою в ссоре Тесак. Жаль, конечно, мальчишка же еще совсем. Да и отца Варфоломея жаль: сколько батюшка сил потратил, чтобы непутевого грамоте обучить. Хорошо, что батюшка непотребства этого не видит: как священнику и следует, в церкви он — о благополучии прихода своего молится.        Зрелище, признаться, быстро селянам наскучило: дождь ледяной, ветер страшный, грохот невыносимый… Так и не видно же ничего: только молнии происходящее освещают. А пока новой вспышки дождешься, парнишка уже далеко убежит, взглядом выискивать надобно… Как Тесак молнии своей неуловимой песни пел — в деревне слышно-то не было.        Одно хорошо: гроза будто нарочно Диканьку обходила, лишь дождем да ветром тучи здесь о себе знать давали.        И часу не прошло — зрители незваные по домам разошлись. Вакула, правда, с женой подольше стояли: с жалостью на фигуру, что по полям да по холмам бегала, поглядывали. Вскоре и они под крышей спрятались: верно, поняли, что не успокоится Тесак, пока своего не добьется.        И если бы к тому моменту хоть кто-нибудь за раскатами грома да заливистым лаем собак мог разобрать слова Вакулы, то услышал бы, как кузнец другу своему удачи желал. Видимо, верил — каким бы безумием затея не казалась.       Гроза к рассвету только поутихла. Ветер вовсе в минуты считанные пропал — будто и не было порывов, что с корнями несколько деревьев в чаще леса повалило. Спокоен воздух казался, точно ватой мягкой обволакивал, теплом уютным одаривая. Свежестью пахло — той, что после долгой жары с ее раскаленной пылью словно зелье целебное.        Оживала потихоньку Диканька, разговорами наполнялась, скрипами да шорохами. По делам люди спешили: воды принести, скот накормить… Заметили, конечно, как вскоре после рассвета к церкви экипаж потрепанный подъехал, как сгорбившийся невысокий человек из него вышел — да времени ни у кого не оказалось, чтобы подробности выяснять. День летом длинный, слухи к обеду уже расползутся. Да и было, что обсудить кумушкам: со вчерашнего дня Тесака никто не видел. Никто, правда, на поиски еще не ходил — да и некому, родственники-то у парня давно уж в могиле. Последний родной человек — матушка его — с год назад умерла, хворала сильно, отца Варфоломея о сыне позаботиться просила.        Выше солнце поднималось, лучами окрестности щедро одаривая. Хотел уж Вакула сам пойти к холму, где мельница раньше была, Тесака искать — как вдруг словно звуки все в деревне прекратились. Бабы крестились, девицы, охая, рот прикрывали, даже собаки — и те лаять не стали.        По мокрой после дождя дороге неспешно плелся виновник всеобщего удивления: Тесак. Высохшие волосы его растрепались, точно пакля, тут и там колтунами пошли. Рубашки ворот перекрутился, грязи да травы следы виднелось — верно, не раз упасть довелось. Ноги босые — будто у бродяги последнего, в земле все, даже на штанинах, до колен закатанных — черные пятна. Подмышкой — сапоги, будто начищенные рукой заботливой, а оттого еще большее удивление внешнему виду вызывая. Руки, лицо исцарапаны, пусть крови и не видно, а тонкие полосы на коже воспалились.        Тесак улыбался.        Нет, не широко и уверенно, да и не умел он так, наверное.        Тонкая, почти незаметная, застенчивая улыбка преображала черты лица. Вся нервозность пропала куда-то, да и сутулился парнишка меньше обычного. Глаза полузакрыты, и казалось, будто знает он что-то такое, о чем никто больше не догадывается.        Твердо шагая по сельской дороге, ни капли не кривясь, стоило наступить ему на камни, Тесак брел к церкви.        И в руках у него был все тот же мешок — правда, не приходилось сомневаться, что в мешке этом что-то спрятано, что-то тяжелое материю вниз оттягивало.        Тесак остановился лишь у церковной ограды: похоже, дождаться чего-то решил. Мешок так и не развернул, волосы пригладить не подумал — только рубашки воротник поправил.        Долго стоять в одиночестве ему не пришлось.        Почти в ту же минуту из деревянной церквушки двое мужчин вышли: бородатый дородный отец Варфоломей и незнакомец в старомодном мундире с треуголкой в руках. Плечи незнакомца опущены были — словно бремя неподъемное его горбиться заставляло. Занятно: молодыми черты лица его казались, только жизни в них не было. Волосы нечесаные прядями седыми лицо обрамляли… То и дело рукава мундира оправлял — будто запястья скрыть пытался.        Тесаку подумалось вдруг, что страшное у этого человека в жизни произошло. Такое, что он едва не сломался — точно кукле деревянной голову отломить попытались. И тоска такая во взгляде — будто зверь загнанный, будто вот-вот собаки, которых лишь он один видит, в горло вгрызутся…        Тесак сильнее сжал в руках мешок, когда отец Варфоломей вдруг заговорил:        — Вот, Александр Христофорович, — к незнакомцу обратился, а тот лишь взглядом пустым ответил. — Сам его грамоте учил, будьте покойны. Хороший помощник вам будет. Степаном кличут. На года не смотрите, он парнишка толковый.        — Тесак, — впервые в жизни Тесак осмелился возразить отцу Варфоломею. — Никто меня Степаном тут не зовет, и вам не нужно.        Человек, названный отцом Варфоломеем Александром Христофоровичем, чуть нахмурился. Похоже, только сейчас разглядел он довольно необычную внешность своего возможного помощника, да и возраст юный совсем.        — Меня к вам отрядом казаков управлять послали, — поморщился вдруг Александр Христофорович, плечи расправить попытался, впервые за время знакомства чувство какое-то выражая, и чувством этим недовольство было. — Мне нужен писарь. Я только с дороги, но после полудня буду ждать… Тесак.        С горечью во взгляде посмотрел по сторонам Александр Христофорович. И сомневаться не приходилось — не рад он в Диканьке оказаться, только выбора иного нет. Как к местным отнесется — только догадываться оставалось, а как вдруг начнет всех изводить? Казаки приезжего долго терпеть не станут, и утопить могут. Или шашкой зарубить, с них станется. А кто искать будет — скажут, в глуши лесной сгинул, не нашли.        И при нем Тесака, стало быть, помощником назначат… Какое-никакое, а дело. Да и по-человечески приезжего жаль — верно, начальству чем-то не угодил, раз в их глухомань сослали.        — Я ваших порядков не знаю, — Александр Христофорович сделал несколько шагов, однако вдруг обернулся и заговорил, обращаясь к Тесаку (тот, съежившись, сильнее вцепился в мешок). С трудом говорил — не от волнения, скорее от осознания, на какое новое место службы ему попасть довелось. — И что у вас принято — тоже. Но… Мой писарь в таком виде ходить не может. Я представитель закона, и от подчиненных требую соответствия… Приведи себя в порядок. И… Шляпа-то какая-нибудь есть?

***

       Полгода спустя        Молоток то и дело норовил ударить не по гвоздю, а по пальцам.        Александр Христофорович с полгода бился над тем, чтобы эту избушку превратить в место, «хоть сколько-нибудь достойное нашего подобия полиции». Какая полиция может быть в сельской глуши, Тесак не знал, но возмущаться не стал. Кто он такой, чтобы человеку из столицы перечить. К тому же, приятно было смотреть, как оживает понемногу Александр Христофорович, о горе своем забывая. Верно, в работе спасение свое нашел — иначе давно бы в лесу повесился. А так — отступило что-то незримое, спину выпрямил, голову гордо поднял — и обживаться на новом месте стал.        И решетки в избушке поставили, и карту из Полтавы привезли, мебель скоро появилась… Даже зеркало Тесак приволок: Александр Христофорович только вздохнул устало, но зачем — спрашивать не стал. Хороший он человек, Александр Христофорович, правильный. Все по закону сделать хочет, к порядкам местным привыкает… Молчит, правда, из-за каких грехов в Диканьке оказался, да Тесак в душу ему и не лезет.        Домишко, который они так долго обустраивали, Александр Христофорович назвал «полицейским управлением». Уж кем тут управлять, конечно — писарем да отрядом казаков. Будто сам над собой Александр Христофорович смеялся, а может, искренне верил, что порядок такой в селе нужен. Кто знает, в душу-то человеку насильно не заглянуть, мысли его не прочитать.        Только грех такому человеку не помочь. Да и по-человечески Тесак оставить Александра Христофоровича не смог бы.        В конце концов, именно Александр Христофорович со своим «полицейским управлением» заставил Тесака почувствовать себя небесполезным. Бранил, конечно, за истории о нечисти, ворчал — но слушал. Пусть не слишком внимательно и как сказку, чтобы местных понять.        Не виноват же Александр Христофорович, что ни лешего, ни мавок не видел. Слова ему пустое — пока глазами не увидит, руками не потрогает, не поверит. Оно, может, и к лучшему — без того тревоги Александра Христофоровича съедают.        Продолжая размышлять о делах полиции, Тесак нещадно колотил по гвоздю. Чудом еще один не испортил: Вакула, конечно, не пожалеет, только криворуким прослыть не хотелось.        — Тесак. Зачем здесь нужна подкова? — суровый голос Александра Христофоровича заставил вернуться в реальность.        Тесак вздрогнул, выронив гвоздь.        Что тут сказать? Не верил ни в приметы Александр Христофорович, ни в обереги, ни в нечисть с силами божиими.        — Это подкова коня самого Ильи-пророка, на котором он по небу разъезжает, — обстоятельно начал было Тесак, да уж пожалел, что правду сказать решил. — Я ее перед тем, как вы в Диканьку приехали, нашел… Молнию в мешок поймал, она светилась и вдруг в подкову превра…        Александр Христофорович жестом заставил его замолчать:        — Все, Тесак. Бред какой-то, — переносицу потер, да продолжил. — Ты нашел подкову, она приносит удачу, на том и остановимся, большего знать не хочу. Заканчивай, и казаков собирай. Из города депеша пришла, беглых по лесам искать будем.        Кивнул послушно Тесак, да гвозди подбирать бросился. Пусть и не дослушал его Александр Христофорович, а повесить подкову разрешил. Все-то теперь хорошо будет, такая вещь не может добро не принести.        Не зря Тесак в ту грозу на Ильин день исхитрился искорку от молнии поймать.