Не Истинный

Угасаю и тусклым внутри становлюсь: Свою клятву я кровью сейчас подкреплю. Ощущаю ее вкус, конец тут, клянусь… С этим справлюсь, я с этим справлюсь! Imagine Dragons — Natural (Foxy Tail Cover)

      К горлу подступила тошнота, но Ливит сделал над собой усилие, заставил себя проглотить противный ком. Закрыв глаза, он старался отвлечься от происходящего.       Грубая мозолистая рука держала его за неровно остриженные черные волосы, чужой член ритмично двигался во рту. Вкус немытой плоти практически не ощущался, разве что на языке была неприятная горечь. Из уголков рта тянулись влажные дорожки, слюни скапливались на подбородке, капали на грязную серую тунику и не менее грязный дощатый пол, скупо устланный гниющей соломой.       Скоро всё это закончится. Его отпустят, может быть, даже накормят и дадут немного передохнуть.       Ливит открыл глаза именно в тот момент, когда матрос захрипел и скупо кончил ему в глотку. Бета, что с него еще взять. Их ничтожное семя годится лишь для женщин, так что Ливит был несколько благодарен судьбе, что хотя бы на этой проклятой галере, везущей рабов и припасы в далёкие Новые земли северного континента, было не так много альф.       Лишь четверо: капитан судна, его заместитель, главный надзиратель, да капитан небольшого отряда стражи, что следили за порядком на борту. Остальные были бетами, но отнюдь не теми хиленькими, долговязыми или напротив, тучными существами, каких было полно на воле. Нет, эти беты были сильными, высокими и мускулистыми. И неудивительно, ведь от тяжелого физического труда у любого начнут расти мышцы.  — Всегда такой податливый, — усмехнулся мужчина, небрежно потрепал Ливита по смуглой щеке. — Жаль, что такую хорошую сучку придётся оставить в Асхене.       Омега ничего не ответил, лишь вымученно улыбнулся.       Проводил взглядом синих глаз уходящего прочь коренастого бету, и тут же позволил себе помрачнеть.       Роль податливой шлюхи помогает выжить, продлить своё жалкое существование, хотя Ливит и сам не знает, зачем ему и дальше жить на этом свете.       Будущее было пугающим, не сулило ничего хорошего.       Утерев тыльной стороной ладони рот, парень сел на своё прежнее место, подальше от других рабов. Такие же грязные, замученные, голодные, продрогшие до костей, в большинстве своём сломленные, они либо жались друг к дружке, либо же неподвижно лежали на полу.       Далеко не на всех даже была одежда, а на ком она еще осталась, то была ветхой и грязной.       Впрочем, сам трюм галеры, где вместе с рабами держали скот и припасы, был отнюдь не чистым. Запах нечистот, как человеческих, так и животных, был просто невыносим. Особенно сильно это было заметно после работ на палубе, когда надышишься свежего морского воздуха.       Деревянные стены были черными, с потолка временами капала какая-то жижа. Пол был деревянным, когда-то выкрашенным бордовой краской, которая с годами облупилась. Покрыт уже заранее начавшей гнить соломой, в которой любили обитать крысы, которые по ночам во время общего отбоя не боялись загрызть курицу или цыплёнка, или же покусать за руки и ноги рабов.       Рабы… практически все омеги. Молодые, большинству и двадцати нет, — кроме Ливита, он самый старший. Кто-то был рождён рабом, кто-то им стал. Но в любом случае теперь их всех ждёт одна участь. Подстилок и продолжателей рода. Ведь именно для этой цели вот уже на протяжении десяти лет из всех портов Регно, — юго-западного острова, именующего себя Империей, — выходят в море галеры с рабами.       Одиннадцать лет назад на северных землях Снорина, в Асхене, высадились первые имперские корабли. В основном воины, которые в будущем планировали захватить прекрасные заснеженные просторы, которые манили и одновременно отпугивали своими морозами, изобилием снега и различными видами невиданных ранее зверей, птиц и растений.       Сначала то были лагеря, потом стали строить поселения, заняв практически большую часть западного побережья и продвигаясь дальше, на восток и север. Но для построек домов и возведения стен необходимы рабы — беты и оскоплённые альфы, а для пополнения населения и утоления сексуального голода — омеги.       «Забавно, но и в этот раз Гектор не бросил своих слов на ветер, — с горечью в очередной раз отметил про себя Ливит. — Высокомерный ублюдок! Будь только возможность, я бы собственными руками вырвал ему язык. Но прежде разделался бы с той сукой Мило. О, эти крики, мольбы о пощаде и жалости, они бы стали самой сладкой музыкой…»       Потрескавшиеся тонкие губы, уже готовые было сложиться в мечтательную улыбку, скривились. Омега цокнул языком, сам себя одёргивая и стряхивая с колена невидимую пылинку.       Давно следовало бы оставить эти мечты далеко позади. Где-то в порту Селисты, а не продолжать терзать душу лживыми фантазиями, которые никогда не сбудутся.  — Умер, — отвлёк Ливита от мыслей тихий шепот товарищей по несчастью. — Умер… еще один умер…       Рабы стали отодвигаться подальше от лежащего на полу бездыханного собрата.       Ливит вытянул шею, нахмурился.       И правда, умер. Впрочем, об этом следовало догадаться, ведь бедолага уже несколько суток не вставал с пола.       Наверняка капитан теперь отчитает надзирателя, что обязан присматривать за рабами, но дальше криков не зайдёт. Обычное дело, когда «мясо» помирает в пути до Асхена. К этому уже привыкли мореплаватели, но не привыкли рабы, которым страшно находиться рядом с трупами товарищей по несчастью.       Но по-настоящему жутко становится, когда через несколько часов в трюм спускается надзиратель.       Ливит осторожно отодвигается в сторону, пытается слиться с самым тёмным углом, лишь бы избежать взгляда высокого альфы. Когда бог Партум решил, что землю помимо обычных мужчин, — которые впоследствии стали бетами, — и женщин нужно заселить более идеальными существами, то он заделал одной несчастной своего сына, Дита, первого альфу. Альфы отличались от обычных людей высоким ростом, хорошо развитой мускулатурой, силой, выносливостью, а еще внушительным размером члена, которым легко можно порвать.       И вот глядя на надзирателя, коего звали Нервой, невольно создавалось впечатление, что он превосходит даже божественного Дита.       Но на счастье, сейчас мужчину больше привлекал труп. Он подошел к мертвецу, бесцеремонно ткнул его мыском закрытой кожаной сандалии в лицо.  — Еще один слабак, — брезгливо сплюнул Нерва, привычно наматывая на сгиб локтя хвост кнута. Не глядя, обратился к замявшимся у него за спиной матросам. — Уберите это, пока он не начал гнить. И так воняет хуже, чем в отходнике.       Кто-то из омег всхлипнул, закрыл лицо руками.       Рабы знали, что значит «убрать», если дело касалось трупов. Ни одно тело так и не было выкинуто за борт. По крайней мере, в первозданном состоянии. Лишь кости…       Под пристальным надзором Нервы матросы схватились за острые короткие мечи и принялись разделывать труп прям там, где он лежал. Ловкие руки привычно и умело сдирали кожу, срезали куски мяса — это пойдёт на навар для похлёбки рабам, чтобы те совсем не издохли.       Кого-то из омег начало рвать уже не только от вида раздираемого трупа, но и от мысли о грядущем ужине.       Внутренности и кости, на которых еще оставалась плоть, бесцеремонно кидали в вольер к свиньям, которые сначала принялись обнюхивать еду, а потом и пробовать.       Тут уже не выдержал желудок у самого Ливита.       Побледнев, встав на четвереньки, опираясь о подгибающиеся руки, он позволил рвоте вырваться наружу. К глазам подступили слёзы, содержимое желудка против воли пошло еще и через нос. Внутренности стали скручивать чудовищные болезненные спазмы.       Хорошо, что он ел лишь вчера, но если пищи было немного, то желчи и желудочного сока было более, чем достаточно.       Жадно хватая ртом воздух, отпрянув от зловонной лужи, Ливит забился подальше. Попытался утереть слезящиеся глаза, и только сейчас заметил, что за ним пристально наблюдают.       Внутри всё сжалось. Под пристальным взглядом холодных янтарных глаз стало жутко.       Внезапно стало тяжело дышать, и Ливит неосознанно потянулся к горлу, ухватился за ошейник, словно бы тот можно было оттянуть. Металл шириною в два пальца был заметно новее и богаче, чем у остальных рабов. Его не покрывала ржавчина, а по всему участку красовалась причудливая чеканка, что говорило о том, что Ливит был рабом у богатого господина.       И наверное, именно это и привлекало надзирателя, которому лишь бы насмехаться и издеваться над вынужденными или прирождёнными шлюхами. Впрочем, как и внешность самого омеги, что в отличие от остальных собратьев по несчастью не сопротивлялся, не пытался отбиваться и кричать, когда в трюм спускались матросы, чтобы развлечься.       Шлюха — и этим всё сказано.       Зато шлюха из дальних земель, с Востока, прекрасного и сказочного Суза, одной из его знойной страны — Харары. Оттого кожа смуглая, но не чёрная, как у обитателей Бенеша и Азибо. Волосы черные и густые, пусть и жестковатые на ощупь. Характерные для омег Харары узкие плечи и широкие округлые бёдра, так что если не знать, то по ошибке со спины можно принять за женщину. А еще кожа лишена волос, что значительно облегчало жизнь выходцам Востока, и заставляло завидовать людей из Регно.       Утерев рот, Ливит не сводил пристального взгляда с надзирателя. А тот зловеще ухмыльнулся, но так и не подошел. Выцепил из толпы сжавшихся рабов первого подвернувшегося под руку, отцепил от кандалов и потащил за собой.       Вздохнув с облегчением, брюнет уже равнодушно наблюдал, как матросы собирают кожу и куски человеческой плоти в деревянное ведро, и неспешно уходят.

***

      Они плыли уже вторую неделю.       Снаружи разбушевался шторм, который нещадно качал галеру на волнах, грозя потопить. Слабые желудки не выдерживали, кого-то начинала мучить морская болезнь.       В трюме всё каталось из стороны в сторону. Звенели цепи, рабы вскрикивали, визжал скот. Свиньи, хоть и хрюкали, неспокойно носились по вольеру, но не собирались выпускать из пастей человеческие потроха и кости.       Рабы не сразу заметили, когда шторм прошел. Поняли, что всё спокойно, когда в трюм спустился Нерва с несколькими воинами, и пинками стал выгонять омег на палубу.  — Шевелитесь, дырки бесполезные! Сегодня будете отрабатывать свой паёк, выродки ленивые.       Предрассветный свет слепил, заставлял жмуриться.       Наконец-то имея возможность подышать свежим воздухом, Ливит сделал глубокий вдох и тут же закашлялся.       Удар ниже лопаток выбил из лёгких воздух, заставил согнуться.  — Работай давай, шлюха! — грозно велел Нерва, возвышаясь над рабом. Ливит дышал ему в грудь, и часто приходилось задирать голову, чтобы посмотреть в глаза.       Янтарные, холодные, очень похожие на другие, теперь уже ненавистные.       Рабам всучили вёдра с водой, тряпки и швабры, дабы отмывали палубу не столько от даров моря, выброшенных во время шторма, сколько от содержимого желудков и кишечников всех тех, кто на тот момент находился снаружи.       Ливит лишь поморщился, отмывая один из небольших участков.       Он не был капризным белоручкой. Жизнь его еще с детства помотала, приучила не бояться физического труда, даже научила отдаваться и получать удовольствие от секса, каким бы он ни был.  — Я хочу домой, — тихо пискнул кто-то из омег, что был рядом и неумело отмывал свой участок.       Ливит поморщился.       Дом…       А есть ли он у рабов?       Многие под домом подразумевает место, где родились. Место, где были счастливы. Или же домом считают место, где просто были кров и еда. Место, где тебя любили, где тебе было хорошо.       Нахмурившись, парень попытался вспомнить такое место. Если задуматься, то везде, где бы он ни был, отчасти был дом.       Хотя… Нет, того дома, где родился, он практически не помнил.  — Живее, крысы, живее! — кнут ударил рядом с рукой Ливита.       Омега вздрогнул, посмотрел на ухмыляющегося надзирателя.       Так же смотрел другой альфа. Так же ухмылялся, словно у него под ногами лежала грязь.

***

— Заткнись! — впечатавшийся в левую щеку кулак оказался самым слабым из того, что за последние дни пришлось пережить Ливиту. — Я не желаю ничего слушать. Или ты тупой, что ничего не понимаешь?       Янтарные глаза на квадратном лице смеялись. Чувственные губы альфы кривились в ухмылке.  — Да, не понимаю, — не обращая внимания на боль, Ливит слишком смело говорил со своим хозяином. Хотя следовало бы сжаться, упасть ниц, начать молить о прощении и уповать на снисхождение. Ведь не первый же год знает Гектора, не первый раз получает от него. Должен был бы включить голову, подчиниться инстинктам самосохранения. Но оскорблённая гордость и обида заставляли наплевать на всё это. — Не понимаю, когда всё могло так измениться? Хотя нет… догадываюсь. Но… чем этот выродок лучше меня?       Второй удар, на этот раз лишь раскрытой ладонью, прошелся по другой щеке. Заставил поморщиться, продемонстрировать в оскале маленькие боковые клычки, присущие всем выходцам из Харары.  — Придержи язык, пока я его тебе не вырвал, — голос Гектора звучал холодно. — Не забывай, что ты говоришь о моём будущем супруге, о моём Верусе!       Верус, Истинный — до чего же отвратительное слово. Ливит никогда не понимал, когда альфа или омега бросали своих возлюбленных из-за появления на горизонте Истинных, предначертанных судьбой и высшими силами партнёров. Не понимал и презирал тех, кто так делал. Но никогда не думал, что окажется в подобной ситуации сам.  — Супруге, — с отвращением фыркнул Ливит. — И ты сделаешь его своим супругом даже несмотря на то, что он раб?  — Сделаю, — альфа сощурил глаза, сжал кулаки, готовый вновь ударить бывшего любовника, если тот не сможет удержать язык за зубами.  — И чем этот выскочка заслужил подобное?! Только ли тем, что является твоим Верусом?!       Тот самый упомянутый Истинный, Мило, смущенно потупил свои большие миндалевидные серо-голубые глаза, зарделся. Его пепельные длинные прямые волосы были заплетены в тугую косу, которая кисточкой доставала до плоского зада. Но сейчас Мило теребил кончик косы, вздрагивая всякий раз, когда Ливит повышал голос.  — Он хотя бы не был шлюхой, — оскалился Гектор, и в его янтарных глазах вспыхнуло отвращение. — И если уж пошло о том, чем Мило заслужил моё расположение, то я тебе отвечу. В отличие от некоторых он скромен, не станет пытаться мне указывать, не опозорит меня. Никто не посмеет ткнуть в меня пальцем и сказать: «Смотрите, неудачник Гектор идёт, любитель грязных потаскух!».  — Раньше подобные высказывания тебя не смущали, — внутри Ливита всё кипело. Меньше всего он хотел разбирательств с господином при посторонних, тем более при Мило-Моли. — Тебе было плевать, что говорят другие. Иначе к чему было выкупать меня из борделя? Зачем нужно было каждый раз ругаться с твоим отцом, отстаивая право моего пребывания здесь? Зачем нужно было брать с собой на все званые вечера? Ты решил вот так взять и уничтожить девять лет наших отношений из-за какого-то Истинного?       Альфа злился. Он не любил, когда ему указывали. Когда тыкали в его же промахи.  — Я готов отмыться от грязи, которая прилипла ко мне с твоим появлением, в пользу не просто Веруса, но человека, который сделает меня счастливым, — сквозь зубы цедил Гектор. — И он хотя бы не такой порченый, как ты! Он хотя бы сможет мне родить наследников. А ты? За эти девять лет, что у тебя есть течка, ты ни разу даже не понёс.       Молодой мужчина приблизился к Ливиту, навис над ним, заглядывая в глаза:  — Думаешь, что ты лучший? Да, как любовник ты хорош, но не более. С такими как ты не заводят длительных отношений. С такими не строят семей, Ливит. Ты — грязь, гниль, пустой сосуд…       Сдерживаться больше нет сил. Ливит не успевает подумать о последствиях, как его кулак обрушивается на лицо Гектора. Бьёт точно в нос, разбивая его.       И это становится последней каплей.       Альфа рычит, кидается на своего некогда желанного, и вроде как любимого любовника.       Мило стоит в стороне, хлопает своими белёсыми густыми ресницами, будто собирается с их помощью взлететь. Визгливо вскрикивает, наблюдая за тем, как Гектор нещадно избивает Ливита, таскает за волосы, не стесняется пинать ногами. А любовник пытается отбиваться, имеет наглость не только закрываться, но и давать сдачи…

***

      Палуба была убрана менее, чем за час. Но на этом работа рабов не закончилась.       В каютах и трюме так же был бардак, так что практически весь день омеги провели за уборкой, время от времени получая кнутом по спине или пинок под рёбра.       Доставалось всем. Нерва не любил выделять кого-то из рабов, наказывал всех одинаково. Ну, может кого-то больше, чем остальных. Особенно тех, что так и не смогли его удовлетворить в постели или посмели пройтись зубами по члену.       Матросы, отнюдь не такие похотливые псы, какими их любят представлять женщины и омеги, зачастую даже не обращали внимания на рабов. Нет, не брезговали, просто предпочитали развлекаться ночью.       Кто-то из юношей запнулся, уронил ведро, разлив грязную воду на пол.  — Да где вас таких криворуких находят? — закатил глаза к потолку Нерва, замахнувшись и собираясь ударить нерадивого кнутом, но тут же перед ним возник другой паренёк.  — Не трогай его! — крикнул омега, худой, тёмноволосый и кареглазый, с золотистым загаром.       Рабы тут же перестали работать, повытягивали шеи, заинтересованные происходящим.       «Смело, — про себя отметил Ливит, выжимая тряпку, — но глупо».  — Мы не жалкий скот, чтобы заслужить такое отвратительное отношение к себе! — громко говорил тёмноглазый омега, продолжая прикрывать криворукого товарища.  — От скота хотя бы польза бывает, — усмехнулся Нерва, — а от вас, дырок растраханных, совершенно ничего. Ни трахаться, ни сосать, ни даже ходить не научились. Отойди в сторонку, сучка, если не хочешь быть высеченным.  — Нет, не отойду, — никак не унимался тот.  — Ну как знаешь, — альфа замахнулся, ударил кнутом прямо по плечу храбреца, отчего тот вскрикнул.       И этот шум привлёк внимание капитана, вечно угрюмого типа, который хоть и был высок, но едва доставал надзирателю до носа. Типичный выходец из Регно, с коричневыми кучерявыми волосами, бронзовой кожей и синими глазами с золотыми вкраплениями возле зрачка.       Если Нерву побаивались, то капитана Мариуса больше уважали. Одна слабость была у него. Любил он больше бет или женщин, а к омегам питал отвращение.  — Почему рабы шумят? — низкий, металлический голос капитана пробирал до дрожи.  — Характер пытаются показывать, капитан, — скривился Нерва, поочерёдно указав на омег перед собой. — Этот криворукий ведро с водой разлил. Ничего не может сделать нормально, а этот второй, пытался за него вступиться. Тупые дырки не понимают, где их место.       Прищурив глаза, Мариус смерил каждого из виновников беспорядка. И если криворукий дрожал, сжавшись, делая вид, что его здесь нет, то храбрящийся напротив — расправил плечи, выпятил вперёд грудь, вскинул голову, смело и с вызовом глядя в лицо альфе.       Ливит с трудом подавил рвущийся наружу смех. До чего же это было глупо и бессмысленно! Не думать о своей шкуре, вступаться за другого, ошибочно полагая, что ты весь такой особенный, что тебя никто не посмеет наказать за эту глупость. До чего же смешно!  — Криворукий пусть всё уберёт, — наконец-то решил капитан, — а этого накажи. Прилюдно. Пусть все видят, что бывает с теми, кто не думает головой.  — С радостью, — не лукавил Нерва, недобро оскалившись.       Большинство омег разом потупили взоры, жалея об участи их незадавшегося героя.       Его привязали к одной из главных мачт. Руки обнимали толстый ствол гладкого дерева, туго стянутые жесткой верёвкой, что до боли впивалась в кожу, царапая её.       Полукругом за спиной выстроились рабы и члены команды галеры. Всем было интересно посмотреть на наказание глупого омеги.       Его спину заранее обнажили, разорвав грязную тунику.  — Пусть это послужит уроком для всех вас, шавки безмозглые! — рявкнул Нерва, замахиваясь. — Раз не понимаете слов, то может хоть так до вас дойдёт.       Первый удар вырвал из горла храбреца сдавленный крик. От левого плеча до поясницы тут же потянулась алая полоса. Следующие удары обрушивались один за другим на спину несчастного, заставляя его кричать и извиваться.       Кто-то из рабов отводил взгляд, кто-то пытался зажать уши, кто-то смотрел с сочувствием, а кому-то было всё равно.       Глупый юнец заслужил наказание.  — Так жестоко, — сказал омега, очень похожий на одуванчик из-за круглого личика и золотистых кучеряшек на голове. — Это несправедливо.       Ливит закатил глаза, поражаясь тому, откуда берутся такие наивные цветочки с чрезмерно развитым чувством справедливости и глупости.       А меж тем спина Героя превращалась в кровавое месиво. Юноша вскрикивал то глухо, то громко. Кнут проходился по старым ранам, оставлял новые. На спине и плечах уже не было живого места. Всё было в крови. Пот градом струился по вискам Героя, который тяжело дышал.       Он уже успел искусать все губы в кровь, стереть до ран кожу на запястьях о тугие верёвки.       Но Нерва даже и не думал заканчивать наказание, а капитан Мариус молчал, не вмешивался.       Было понятно, что это не прекратится, пока омега не потеряет сознание или же не умрёт.       Матросы спорили, какой из двух вариантов осуществится.       Но на удивление Герой выдержал, потерял сознание где-то через четверть часа.  — Оставьте, — велел капитан, махнув рукой матросам, которые бросились перерезать верёвки. — Пусть останется здесь на пару суток. Рабов на ночь оставьте здесь. Пусть видят и запоминают.       Кто-то из омег тихо ахнул, поражаясь такой жестокости. И за это тут же отхватил подзатыльник.       Понимая, что «представление» окончено, Ливит решил вернуться к работе. Уж лучше побыстрее всё доделать и отдохнуть тайком от всех, чем отхватить кнутом по спине за леность.  — Далеко собрался, шлюх? — тяжелая рука надзирателя легла на плечо, сжала его до боли.  — Я работу не доделал, — украдкой вздохнув, Ливит обернулся к мужчине. Попытался выдавить из себя улыбку, да вышло криво.  — Потом доделаешь. Пошли.       Парень не противился, покорно шел рядом с Нервой, прекрасно понимая, для чего его решили освободить от работы.       Каюта надзирателя была недалеко от каюты капитана, практически возле носа галеры. Небольшая, здесь хватало места лишь для жесткой койки, сундука с пожитками, да табурета, что заменял стол.       Здесь Ливит был уже не впервой, так что не проявил особого интереса к помещению. Лишь отметил, что альфа обзавёлся новым матрасом, который оказался мягче предыдущего.  — Давай быстрее, у нас не так много времени, — фыркнул Нерва, быстро снимая свои штаны.  — Вы всегда так заняты, что даже свободной минутки нет, — лукаво пропел Ливит, взобравшись на койку, устроившись грудью на перине и высоко задрав свой зад. На всякий случай затаил дыхание, дабы подавить болезненный стон.       Мужчина грубо ухватил его за бёдра, задрал подол туники, обнажая поясницу. Сразу с размаху вошел в податливое тело.       Вопреки ожиданиям, Ливит совершенно не ощутил боли, хоть и чувствовал, как мышцы ануса напряглись, плотно обхватывая член альфы. С каждым толчком Нерва проникал в омегу глубже, пока плоть по самое основание не скрылась между упругих ягодиц.       Немного стыдно признаваться себе, что секс с надзирателем приносит удовольствие. Но такова его, Ливита, природа.       Был ли он когда-то другим? Не таким развратным? Был ли когда-то хоть немного скромен, невинен? Было ли когда-то его тело не таким отзывчивым на чужие прикосновения и проникновения, какими бы они ни были — ласковыми или же насильственными, грубыми?       Возможно. Когда-то очень давно…

***

      В воздухе витали смешанные ароматы приторных благовоний, течки, немытых тел и секса.       В «Персике», — одном из самых популярных борделей в портовом городе Лютуме, — в этот раз народу было меньше, чем всегда. И неудивительно, ведь уже была зима. Выпал скудный снег, наступили холода, а это означало, что корабли теперь реже будут заходить в порт, ведь уже не сезон для плаванья.       Но даже так посетителей в «Персике» всегда хватало.       Вот и сейчас в зале, именуемым гостевым, своей очереди ожидали мужчины: семеро бет и двое альф. Все они уже выбрали себе шлюх на час-два или всю ночь.       Мальчик с интересом поглядывал на них, создавая видимость работы. Пока что он еще мал для того, чтобы подставлять свой задок под этих мужчин, но и бездельничать ему не позволяли. Мыть полы, убираться в комнатах шлюх, менять постельное, помогать им с переодеванием и купанием — таковы его скромные обязанности.  — Орфей! — голос хозяина «Персика» Тэрона, заставил вздрогнуть и едва не выронить чистые простыни. — Хватит прохлаждаться и ступай к своему отцу. Пусть приведёт себя в порядок, у него двое будут.       Мальчик лишь кивнул. Орфей, Темнота ночи. Именно такое имя ему дал Тэрон, когда купил малыша с отцом-омегой на невольничьем рынке Акиды более двух лет назад. За это время диковинные омеги из Харары успели немного освоиться, смириться со своей участью и выучить язык.       Быстро скрывшись в коридоре за шторой из множества нитей, на которые были насажены яркие деревянные бусины, Орфей миновал комнатушки. За тонкими занавесками шлюхи юноши-омеги и женщины обслуживали клиентов, спали и жили там.       В одной такой комнатушке как раз и обитали отец и сын из Харары.       Остановившись, прислушиваясь к звукам внутри, Орфей только после отодвинул занавеску.       Клиент-бета, худой мужчина под шестьдесят, как раз оправлял на себе тогу, собираясь уходить. Вроде бы какой-то местный философ, который написал множество научных трактатов. Постоянный посетитель «Персика» и любимый клиент отца.  — Папа, хозяин велел тебе подготовиться к двоим, — проводив бету взглядом, мальчик подошел к кровати, на которой лежал обнаженный омега двадцати трёх лет.       Мэхшид тут же поднял голову, сфокусировал взгляд на сыне.       Взрослого омегу по праву считали красивым. Смуглая кожа, как у всех выходцев из Харары. Густые волнистые черные волосы, чуть раскосые проникновенные серые глаза, стройное подтянутое тело с округлыми бёдрами.       Мэхшид был популярным, но это не спасало его от побоев, если клиентов что-то не устраивало.       Поджав пухлые губы, омега слез с кровати, надел тунику цвета охры, и подошел к сыну, прижал его к себе.  — Мне очень жаль, Фируз, — он довольно часто повторял это, переходя на родной язык своей страны.       Фируз… — первое имя, которое носил мальчик прежде. Его он получил при рождении, а когда угодил в бордель, то стал Орфеем.       Как же так вышло, что некогда свободные омеги попали в такую ситуацию? Всё очень просто. Отец-бета, с которым Мэхшид по юности и глупости связал свою жизнь, у кого-то не то украл, не то взял в долг денег, да так и не вернул. А когда ему стали угрожать, то не придумал ничего лучше, чем всё взвалить на своих родственников и покончить с собой.       Орфей-Фируз смутно помнил всё это, лишь со слов Мэхшида знал, что именно он, мальчик пяти лет, нашел тело беты, повешенным на дереве на заднем дворе. Но он был смелым и не плакал.       Не плакал и тогда, когда родственники покойника явились в их дом и стали требовать вернуть деньги, которые тот забрал. Не плакал, когда эти же родственники выкрали его и папу, продали какому-то работорговцу, что практически через весь Суз двинулся на запад, через Бенеш и Хорвэш, на невольничий рынок в Акиду.       Для мальчика всё это было одним большим путешествием. А вот Мэхшид часто лил слёзы.       Вот и сейчас он позволил своим глазам увлажниться.  — Всё будет хорошо, — сказал Орфей, погладив родителя по волосам.  — Хоть бы, — вздохнул Мэхшид, отстраняясь и принявшись приводить себя в порядок.       Орфей без особого интереса наблюдал за тем, как отец готовится принять посетителей. Спохватившись, он спешно стал менять простыни на чистые. Далеко не всем посетителям приятно ложиться на бельё, мокрое от спермы и пота предыдущего клиента.       Едва он успел выйти в коридор, как мимо прошли двое.       Рослые альфы, те самые, что недавно сидели в гостевой комнате.       Орфею следовало бы уйти, но любопытство переполняло его.       Чуть отодвинув штору, он стал наблюдать. Ничего необычного не было. Мэхшид поприветствовал гостей, предложил им выпить, а затем стал раздеваться.       Но его толкнули не на кровать, а на пол. Один опустился на колени, пристроился спереди, а второй — сзади.       Мальчик только и мог, что видеть спину первого, так что довольно скоро ему стало скучно и он ушел.       Отец, хоть и был красив и популярен, однако относился к «стандартным». К тем, кто способен только подставлять дырки.       Но помимо таких были и другие шлюхи, которые за доплату позволяли себя унизить, избить. Которые не были против извращений, вплоть до поедания кала и секса во время родов.       Однако, если хозяин Тэрон поведётся на приличную сумму, то с радостью организует даже убийство своего товара.       Такова жизнь и работа в «Персике». Шлюх трахают, избивают, унижают, заставляют беременеть, иногда рожать, убивают, а порой и едят.       Но до последнего пункта доходит крайне редко, хотя Орфей уже успел стать свидетелем подобного случая.       Был один миловидный омега, достаточно популярный, юный, у которого всего как три года шла течка. И приглянулся он главному судье Лютума. Сначала мужчина, будучи бетой, приходил в бордель. Снимал паренька, одаривал щедрыми дарами, а потом предложил забрать отсюда. Юноша согласился, а Тэрон, получив кругленькую сумму, не протестовал.       Все помнили тот день, когда красавчик Амори покидал «Персик», чтобы больше никогда сюда не вернуться. Он был счастлив. Его глаза цвета красного дерева сияли, с лица не сходила довольная улыбка. Амори попрощался с каждым из коллег по ремеслу. Даже поблагодарил Тэрона за доброе отношение.       А потом через несколько дней стало известно, что того омеги больше нет.       Что его убили не сразу, а сначала отрезали по кусочку плоти, зажаривали и съедали у него на глазах. Бедолага умер не то от болевого шока, не то от большой потери крови. Но с тех пор уже мало кто доверял клиентам, желающим подарить секс-рабам свободу.

***

 — А ребята правы, — хмыкнул Нерва, рывком переворачивая юношу на спину, врываясь в жаркий и влажный зад, наваливаясь сверху. — Жалко будет такую хорошую шлюху отдавать колонизаторам. Впрочем, вояки ведь не обидятся, если одной течной сукой у них станет меньше, одной больше.       Ливит задушено стонал. Если бы не кандалы, он бы с радостью обнял надзирателя за плечи или шею. Разводя ноги как можно шире и поднимая бёдра, он усердно старался насадиться на толстый член альфы.       От Нервы вкусно пахло смолянистыми почками, что по весне появляются на деревьях. Приятный аромат, который дурманил разум Ливита, заставлял изнывать от желания.  — Вот же сука, — рыкнул мужчина, положив руку на шею рабу и надавив. — Твоя задница прям затягивает.       Больно. Стало трудно дышать.       Самое время паниковать, особенно тогда, когда сильнее начинают давить на горло.       Рваные толчки срывают с губ Ливита хриплые стоны. Его бросает в жар, а мышцы непроизвольно сжимаются, берут член в тиски. При этом его собственная плоть напряжена, на головке проступили капельки предсеменной жидкости, яички поджаты.       Удар по лицу наотмашь заставляет широко раскрыть глаза, немного прийти в себя.       Но омега лишь улыбается многообещающе, обнажает белые зубы и боковые клычки.       Еще один удар обрушивается на вторую сторону лица.       Нерва уже не стискивает горло, только периодически избивает раба, не сбавляя темпа.       Ливит извивается, сдерживает крики, стараясь замаскировать их под стоны.       Успевает перехватить руку, когда та сжатым кулаком грозится впечататься в лицо. Крепко сжимает широкое запястье, проводит языком по побелевшим костяшкам.       «Только не показывай страха. Не показывай своей слабости. Они этого не любят».       Нерва громко хмыкнул, резко двинулся внутри раба, проникая в него по самое основание. Ливит громко застонал, ослабил хватку.       Быстрыми движениями надзиратель не только вбивал его в матрас, но и доводил до первой разрядки.       Зародившееся внизу живота тугое тепло тут же разлилось по всему телу, скрутило мышцы на ногах, заставило тело выгнуться. Не сдерживая голоса, активно двигая бёдрами навстречу, Ливит кончил себе на живот. Громко ахнул, когда Нерва последовал его примеру, с рыком заполнил внутренности.  — Работать… иди… лентяй… — пытаясь отдышаться, мужчина с чавкающим звуком вышел из омеги. Заправил свой опадающий член в штаны.       Парень ничего не ответил. Сел, содрогнулся, когда из зада потекла сперма. Приятное чувство, но сейчас было не до него.       Быстро оправив на себе одежду, одёрнув подол туники, Ливит вышел из каюты надзирателя, вернувшись к своей прежней работе.       Наверное, ему следовало бы разрыдаться, как поступали многие омеги-рабы, едва они оказывались подальше от Нервы и остальных членов команды, которые их пользовали.       Да толку от этих слёз?       Лишняя растрата влаги, ненужные эмоции, которыми покажешь лишь свою слабость или выведешь кого-то из себя.       Слёзы…       Последний раз Ливит позволял себе их обронить много лет назад…

***

      Что-то в этот раз было не так.       Был обычный день. Стоял привычный летний зной, усугубляемый повышенной влажностью.       Если выглянуть в окно, то можно было заметить, как люди, снующие по улицам, старательно обмахивались веерами, тщетно пытаясь остудить свои разгоряченные, лоснящиеся от пота тела.       Даже когда стемнело и по идее должно было стать прохладнее, жара продолжала стоять.       Этим вечером посетителей в «Персике» было немного. Лишь несколько завсегдатаев и парочка чужаков, приезжих.       Орфей с интересом поглядывал на альф, которые явно были воинами, если судить по их коротким шерстяным туникам кораллового цвета, надетым поверх более тонких белоснежных туник. На одном из мужчин был лорик, кожаный панцирь, покрытый металлическими пластинами и коричневого цвета сагум, короткий плащ из шерстяной ткани.       Оба они были при оружии, ибо никто не имел права отнять у воинов Империи Регно их мечи и кинжалы.       Один из этой парочки обильно вливал в себя креплённое кисловатое вино, мрачно смотрел перед собой своими каре-зелёными глазами. И именно этот человек, альфа, от которого пахло разрушением и жестокостью, должен был стать очередным клиентом Мэхшида.       Сильный подзатыльник заставил Орфея вскрикнуть, обернуться.  — Хватит прохлаждаться, ленивый мальчишка! — рявкнул Тэрон, ухватив мальчика за ухо и оттаскивая в сторону. — Иди и уберись в комнатах Меланто, пока её нет.  — Да, хозяин! — отозвавшись, Орфей тут же умчался прочь.       Скорее всего за эту праздность его либо побьют, либо лишат ужина. Но если что-то случится в борделе, то Тэрон забудет о наказании для маленького омеги.       Комната Меланто, местной звезды, была такая же скромная, как и у всех работников «Персика». За исключением того, что молодой женщине, которой было уже двадцать пять, разрешалось оставлять себе часть подарков от благодарных клиентов и держать их в нефритовой шкатулке, что обычно пряталась под койкой.       Здесь как всегда был беспорядок. Видно было, что Меланто очень торопилась, приводя себя в надлежащий вид, ведь именно сегодня ей предстояло сопровождать какого-то знатного господина, что пожелал привести на званый вечер не свою благоверную жену, а любовницу.       Прошла всего четверть часа, как из соседней комнаты раздался крик.       Орфей тут же выпрямился. Крик повторился, а за ним и грозное мужское рычание.       Желудок скрутило от тревоги, и мальчик направился на шум.       Словно назло в коридоре никого не было. Шлюхи либо были заняты клиентами, либо отсутствовали, либо отдыхали.       А крики тем временем продолжались. Только теперь перемежались с гневным рычанием, оскорблениями и упрёками. А еще были слышны звуки ударов.       Отодвинув знакомую занавеску, Орфей заметил сидящего на полу отца, прикрывавшего ладонью часть лица. Он громко всхлипывал, сжавшись у ног альфы, того самого воина в лорике.  — Бесполезная шлюха, — цедил мужчина, скалясь. Он схватил Мэхшида за волосы, дёрнул за них со всей силы, вынуждая омегу вскрикнуть. — Даже сосать толком не умеешь. За что тебе вообще я должен платить? За твои зубы?!  — П-простите… Простите… — Мэхшид попытался прикрыть лицо дрожащими руками. Судя по всхлипу он уже начал рыдать.       Орфей лишь вздохнул и отпустил занавеску, собираясь уходить. Они уже три года здесь, а отец до сих пор не научился не цеплять зубами во время минета и продолжал время от времени показывать характер. Хотя от этого делал только хуже себе.       Мэхшид был странным. Когда кто-то из клиентов заинтересовывался им и хотел помочь, то он отталкивал их, заявляя, что в его сердце есть место лишь одному мужчине. Его мужу, тому ублюдку, из-за долгов и смерти которого они оказались здесь.  — Хватит реветь, сука! — раздраженно рявкнул альфа.       Раздался удар пощечины. За ним крик, а после и грохот, будто бы на пол кого-то повалили.       Уже собираясь уходить, Орфей всё же вернулся. Отодвинул занавеску…  — Не смей рыдать, сука, не смей! — рычал альфа, сидя верхом на шлюхе и душа его обеими руками.  — Папа! — ком подступил к горлу. Недолго думая, Орфей кинулся на помощь родителю. Стал бить воина по плечам, тянул за рукав туники, пытаясь оттащить от омеги. — Отпусти его! Отпусти!  — Пошел прочь, щенок! — мужчина грубо оттолкнул мальчика от себя, но тот не сдался. Вцепился в короткие тёмно-коричневые волосы клиента, не оставляя попыток отвлечь его от родителя.       Мэхшид только и мог, что упираться в грудь альфе, да хрипеть. Его лицо было красным от недостатка воздуха, а губы заметно посинели.  — Прочь пошел, не то и тебя убью, выродок! — воин на мгновение всё же отпустил шею шлюха. Но лишь для того, чтобы схватить Орфея за ворот туники и ударить кулаком по уху.       Боль пронзила голову.       Мальчик отлетел в сторону. Виски словно что-то сдавило, громко пульсировала кровь.       Всё существо маленького омеги сосредоточилось именно на боли. Он не слышал, лишь видел, как альфа одной рукой продолжает душить Мэхшида, а второй наносит быстрые и уверенные удары по лицу, разбивая нос в кровь.       Орфей пытается встать. Пытается что-то крикнуть, попросить клиента остановиться. Но не выходит. Всё тело словно онемело.       А Мэхшид продолжает рыдать, уже не так рьяно защищается. А альфа меж тем продолжает избивать его и душить.       В какой-то момент в его руке появляется кинжал, который тут же вонзается в левый глаз.       Из груди омеги вырывается вопль чудовищной боли.       Кое-как Орфей находит в себе силы подняться. Шатаясь, он приближается к мужчине. Хватает его за руку с оружием.       Занавеска резко отодвигается в сторону, едва ли не срывается с гвоздей, которыми прибита над порогом. В дверях застыло несколько юношей, которые тут же остолбенели, побледнели.  — Помогите! — Орфей поразился тому, каким высоким у него резко стал голос. Как и тому, что глаза сильно щиплет от слёз, что ручьём бегут по щекам.  — Уберите ублюдка, пока я его тоже не прирезал! — кричит альфа, стряхивает с руки мальчика и замахивается. Острое лезвие проходится по груди, оставляя глубокий прямой порез.       Но Орфей не чувствует боли, вновь пытается наброситься на мужчину, помешать ему навредить отцу еще сильнее.       Но его подхватывают, крепко держат, не позволяют вырваться, уводят в сторону.  — Нет, пустите! Папа! — ничего не остаётся, кроме как наблюдать за тем, как кинжал воина вгрызается во второй глаз Мэхшида. А затем несколько раз пронзает шею.       Шлюх хрипит, начинает булькать кровью.       Ему уже не помочь.       А никто особо и не пытался, ведь своя шкура всегда дороже.       Орфей уже не слышит ничего. Перед глазами всё размыто из-за слёз.       Это позже, когда через полчаса Тэрон лично прибежит разбираться с клиентом-убийцей выяснится, что Мэхшид вывел воина из себя сначала тем, что несколько раз прошелся зубами по члену. А потом довёл того до белого каления своими слезами.  — Слёзы раздражают, — сухо ответит воин, не испытывая чувства вины. — Когда видишь рыдающего человека, то начинаешь злиться и хочешь заставить его успокоиться. Клинок всегда безотказно действует в таких случаях.       Орфей ненавидел того человека. Ненавидел работников «Персика», что не подоспели на помощь, не вмешались. Ненавидел Тэрона, что ничего толком не сделал, лишь потребовал с убийцы компенсации за убитого шлюха.       Мальчик ненавидел всех.       Но довольно скоро это чувство прошло, уступив место лишь холодному равнодушию.       С того дня, боясь повторить участь родителя, Орфей не позволял себе слёз. Ни тогда, когда позже тоже стал продавать своё тело. Ни тогда, когда стал Ливитом.