time will find us ruined

– Я люблю тебя. Родерих выдыхает эти слова вместе с сигаретным дымом, витиеватым облачком поднимающимся к потолку. Произнести их не сложно; они соскакивают с языка сами, резво и прытко, как камень, нашедший долгожданный уступ, чтобы покатиться вниз с горы. Они осмысленные и хорошо выдержанные, как дорогое вино – и так же отдают кислинкой. Гилберт сидит рядом на постели, притершись плечом, и ничего не говорит. Только дышит – поверхностно и хрипло. Родериху слов не надо. Он стряхивает сигарету, безразлично наблюдая, как пепел оседает на помятых брюках, и накрывает пальцами истончившееся запястье с разливами голубых ручейков-вен. – Признания на смертном одре – отвратительное клише, – глухо роняет Гилберт спустя десять ударов сердца, принимая из его рук сигарету и затягиваясь сразу глубоко; удар по легким, и без того разлагающимся. Родерих собирает языком с губ остатки едкого привкуса. – Значит, отвечать не собираешься? – говорит без упрека, в ответ вновь получая звенящую тишину. Гилберт кривит уголок губ, и сейчас это – самая искренняя улыбка, на которую он способен. – Выполнишь последнюю просьбу? Родериху хочется его одернуть – не говори так, дурак, – но он только кивает, и Гилберт тушит сигарету о дно пепельницы на тумбе. Потом вдруг – тянется руками к его лицу, и мрачно смеется, когда Родерих невольно вздрагивает. – Не удушу, не бойся. Как бы не хотелось забрать тебя с собой, должен же кто-то за Западом присматривать. Родерих припускает веки и ждет. Гилберт снимает с него очки и кладет на тумбочку рядом с пепельницей. – Всегда хотел это сделать. Родерих смотрит долго-долго, оглаживая взглядом заострившиеся черты. Холодные пальцы Гилберта рассеянно перебирают его отросшую челку. Откуда-то снизу слышится грохот и громкие проклятия – голосом Людвига, и они отмирают разом, оба, опуская взгляды, словно им осталось чего стыдиться. Тишина, вновь окутавшая весь дом, сдавливает голову и грудь. Родерих наклоняется, как падает, почти сталкивается с Гилбертом носами, но его останавливают грубые пальцы, печатью легшие на губы. – Мертвецов целуют в лоб. Родерих не знает, что это – злая шутка или тихое смирение. И раздумывать над этим не хочет. Он просто целует Гилберта в лоб.