Нам и не придется

Реджина в склепе, перед ней — медный котел с бурлящим темно-зеленым варевом. Вокруг котла в хаотичном порядке расставлены склянки с зельями всех цветов и оттенков, возвышаются неровные стопки магических учебников с пометками на полях, а в углу — гора пустых чашек из-под кофе. Посередине комнаты стоит разобранная кровать, в которой возлежит утопающий в подушках мертвенно-бледный Спаситель. Реджина таращится на осунувшееся, безэмоциональное лицо, на ярко выделяющиеся тени под плотно закрытыми глазами, на белокурые локоны, разметавшиеся по подушкам, на скрещенные на груди руки с тонкими запястьями. Ей мерещится хрустальный гроб и темноволосая девушка, которую она когда-то — много-много лет назад, в другом мире, в другой жизни — ненавидела так сильно, что пыталась изничтожить всеми способами. Реджина думает, что — вот она, расплата. Пришла к ней в образе дочери Белоснежки, беззащитной, спящей крепким, вечным сном. Она хватает одну из склянок и со всего размаха швыряет ее о стену. Стекло разбивается, разлетаясь в воздухе тысячами осколков и опадая на гранитный пол. Реджина смотрит, как тягучая темно-зеленая жидкость расползается по стене, стекает вниз, оставляя на стене безобразный след — символ ее поражения. Она все провалила. Ее единственной задачей было разбудить Спасителя, и она потерпела фиаско. Она, бывшая Злая Королева, одна из самых могущественных магов, не смогла найти способа вырвать Эмму Свон из цепких когтистых лап вечного сна. Ей доверяли, на нее возлагали надежды. В ее руки передали самую ценную жизнь для всего города. Самую ценную для нее, Реджины Миллс, жизнь. Она смотрит на Эмму, на изможденное, мраморным изваянием застывшее лицо, и думает о том, какие кошмары терзают ее сознание прямо сейчас, и отчаяние разливается по венам. Видит ли она комнату, охваченную пламенем, или для той, кто успел на своем веку побывать в шкуре Темного, припасены кошмары похуже? Она вспоминает тот день, тот миг, растянувшийся, по ее, Реджины, ощущениям, на тысячелетия. Когда Спаситель принял на себя Тьму. Когда, оправдывая свое звание, Эмма бросилась защищать ее, Злую Королеву, едва ступившую на путь искупления, от тянущих к ней свои руки теней. Бросилась, не раздумывая, как если бы не могла по-другому, как если бы это было единственным правильным, таким естественным, таким необходимым. Она отворачивается, когда понимает, что от эмоций перехватило горло, и кислород не поступает в легкие, и Реджина начинает судорожно хватать ртом воздух, изо всех сил стараясь не поддаться панике. Как бы она хотела, чтобы Румпель сейчас был в городе. Его знания были куда обширнее и глубже, она это признавала, и он наверняка смог бы придумать, как разрушить заклятье вечного сна, если поцелуй Истинной Любви не сработал. Крюк пробовал не меньше пяти раз, Снежка и Дэвид оставили на лбу дочери по целомудренному поцелую, и даже Нил чмокнул сестру в щеку, но ничего не происходило. Сама Реджина потратила три дня, пытаясь изготовить зелье, которое смогло бы разбудить Спасительницу. Она почти не спала, перевернула всю свою библиотеку, испробовала все возможные комбинации, но ни одно из снадобий так и не возымело успеха. Румпельштильцхен бы решил эту проблему. С его опытом, знаниями и мудростью Темного за плечами... Но Реджина не представляет, где его искать, как докричаться до него — он словно сгинул, а вместе с ним и Белль, и маленький Гидеон. Она чувствует себя такой беспомощной, такой... бесполезной. Вспоминает две одинаково встревоженные пары глаз, — Белоснежки и ее Принца, — с мольбой и безграничным доверием взиравшие на нее. «Спаси ее», — сказали они и передали ей в руки ледяное тело своего первенца. — «Спаси нашу дочь». Вспоминает она и другие глаза — холодные, недоверчивые, глядящие на нее с презрением. «Справишься, Величество?» — сказал он так, словно бросал ей вызов. — «Только не напортачь и верни мне мою жену в целости и сохранности. А иначе я за себя не ручаюсь». Ей было плевать на угрозы грязного пирата, пусть даже бы он был десять раз законным супругом Спасителя или... отцом их ребенка. Ей было плевать, потому как никто — включая Крюка — не мог бы наказать ее сильнее, никто не мог бы причинить ей больше боли, никто не винил бы ее за провал так, как винила она себя. Как наказывала себя. Особенно зная о ребенке. Эмма еще никому не сказала — ни матери, ни отцу, знали только они с Крюком, а еще — Реджина. Почему-то именно ей — первой после мужа — Свон рассказала и о тесте, оказавшимся положительным, и о страхах, которые ее одолевали. Впрочем, Миллс не была уверена, что Капитана Подводку посвятили в детали того, какие демоны терзали душу Эммы. Реджина говорила себе, что это оттого, что она вырастила Генри, а значит, многое знала о материнстве и сопутствующих ему страхах, а еще потому, что они — друзья. Поэтому Эмма и нарисовалась в ту по-осеннему дождливую ночь на ее пороге, в одной руке бутылка вина, в другой — тест на беременность. «Держи, это тебе. Мне нельзя», — сунула она бутыль Реджине. — «Мне нельзя, а я забыла. Забыла, хотя тест лежал прямо в кармане. Вспомнила, когда уже пробивали на кассе. Вот какая из меня мать?» — и она в отчаянье запустила пятерню себе в волосы. И вот она, лежит в своей бывшей кровати, в которой спала, когда еще делила квартиру с родителями, и которую Реджина перенесла прямо в склеп, чтобы иметь возможность присматривать за Эммой и одновременно работать над антидотом, и чтобы тут же, на месте проверять, работает ли очередное зелье. Она лежит, беззащитная, беременная, а Реджина не знает, чем ей помочь, не знает, чем обернется заклятье для зарождающейся внутри девушки новой жизни, какие последствия ожидают ребенка. Сердце сжимается, когда Реджина думает о Генри, что надо будет найти его, сообщить, что одна его мать спит вечным сном, а другая такая бестолковая и бесполезная, что ничего не может с этим поделать. Может быть, это не такая уж плохая идея, может быть, заклятью просто нужен Генри, быть может, оно завязано именно на их взаимной любви? Она не знает и ненавидит себя за это: за то, что бой с очередным злодеем закончился для последнего слишком необратимо, став роковым. Колдун мертв, и у Реджины нет шанса потребовать ответов, выменять жизнь Спасителя на помилование. Она делает глубокий вдох и выдыхает, а потом еще и еще, и уже готова отправляться на поиски сына, но остается кое-что еще, что она не испробовала, хотя даже думать о таком слишком нелепо и ну просто смешно. И все-таки Реджина поднимается на ноги, пересекает склеп, подходит к кровати, где лежит девушка, и смотрит, и смотрит... Далекий шум шуршащих по гравию колес отвлекает ее, он приближается, когда автомобиль въезжает на территорию кладбища и останавливается, и по звукам она понимает, что это Снежка и Дэвид, и, быть может, увязавшийся с ними Крюк, а значит, времени, чтобы сделать это, — нечто настолько смехотворное, что у всех троих непременно заболел бы живот от хохота, расскажи она им, — времени почти не остается. И надо торопиться, и поэтому Реджина наклоняется, закрывает глаза и осторожно, очень нежно, почти невесомо, касается губами мертвецки холодных губ Спасителя. Мощная волна светлой магии пробегает по склепу, вырываясь за его пределы. В то же мгновение Эмма распахивает глаза и недоуменно смотрит на Реджину, а та резко выпрямляется, делает шаг назад, другой, и пятится, пятится... А снаружи слышатся взволнованные голоса, дверь в склеп распахивается, и раздаются нетерпеливые шаги трех пар ног, спускающихся по ступенькам, и вот уже внутрь влетает раскрасневшаяся Снежка, за которой еле поспевает Дэвид с сияющими от счастья глазами, а завершает всю процессию пират, который, завидев очнувшуюся супругу, давит лыбу на миллион ватт. — Доченька! О, Эмма, — кидается обнимать девушку Снежка, а потом оборачивается к Реджине: — Ты сделала это! Спасибо, спасибо! — Да, я... — лепечет ведьма, — ... зелье. Сработало, — и она указывает на булькающее в котле варево. — Реджина, мы так благодарны, — делает шаг в ее сторону Дэвид, но та, перепуганная тем, как Эмма пялится на нее, не отрываясь, а в глазах — осознание, шок, смятение, снова пятится, на этот раз — в сторону выхода. — Я, — говорит она, — это заклинание, ох, высосало из меня всю энергию. Мне надо... срочно отдохнуть. Сон, мне нужен сон, — и трусливо исчезает в фиолетовом дыме.