the flame

      «Молодой Ким Намджун готовит предвыборную кампанию по продвижению своей кандидатуры в новые министры иностранных дел. По последним данным, полученным от полиции, в квартире бывшего министра были найдены запрещенные вещества общей стоимостью пятьдесят тысяч долларов. Следствие ведется, информация была получена от анонимного источника, а Ким Намджун на следующий же день заявил о своём желании занять вакантное место. На данный момент кресло, за которое ведется такая борьба, занимает бывший заместитель, которая тоже выдвигается на выборах, но по всем прогнозам у Ким Намджуна гораздо больше шансов занять место министра. С вами были новости на KBS». — Не слишком жестоко ты с ним? — восседает Чонгук в кресле в кабинете Намджуна. — Ты же сам говорил, что пора действовать, — поворачивается тот к нему. — Да, но, — мешкается Чон, делает глоток напитка из стакана в руке, и продолжает. — Как-то не в твоем стиле. — Меняю свой стиль. — Почему, кстати говоря, это заняло так много времени? Месяц почти ждали, хотя было понятно, что старый министр давно сдулся, подставил свою попочку Сокджину, отдал ему почти все каналы, — заливается смехом Чонгук, который сегодня в отличном настроении. — Именно поэтому, — улыбается Намджун. — Нужно было тщательно все подготовить, найти подставное лицо, на которое спустим всех собак, и чтобы Сокджин не успел подготовиться. — Не боишься, что председатель Мин подставит тебя так же, как подставил министра? — Нет, к тому времени, как у него появится желание подставить меня, он уже не сможет ничего сделать, ручки коротковаты будут. — А что там с его сыном? — А что с ним? — Они с Тэхёном в последнее время стали очень близки. Ходят везде вместе, секретики рассказывают друг другу. — Я рад за них, — нервно кашляет Намджун и садится в свое кожаное черное кресло, вспоминая то, чем закончился его последний визит в дом Минов. — Кого ты обманываешь, Ким Намджун? — пронзительно вглядывается в него Чонгук. — У тебя ладошки потеют от одного упоминания об этом пацане, а глазки, как у малолетки, разбегаются по сторонам. — Завались, Чонгук, — кидает Намджун в друга позолоченную ручку, попадая в грудь. Но тот ловит ее, раскрывает свои губы в кроличьей улыбке и, зажав меж пальцев, задумчиво прокручивает, — во-первых, я не гей, — Чонгук прыскает в ладонь и кивает, мол, кому ты говоришь. — Во-вторых, у меня есть невеста, — он произносит это с некой горечью в голосе. — В-третьих, он мне не нравится даже. — Я знаю другую информацию, — язвит друг. — А ты будто остепенился со своим Тэхёном, — переходит на другую тему Ким. — Не могу точно сказать, но меня тянет к нему, — не задумывается ни на секунду. — От него так охуенно пахнет, ты бы знал. То вишневым джемом, то сигами, как от бомжа. Я подыхаю каждое утро, когда вижу его, а еще у меня все бока болят от его матраца на полу, — смешит он Намджуна. — В чем проблема? Не можешь трахать его на своей кровати? — изгибает тот бровь. — Дело в том, друг мой, что я его не трахаю.  — Ты серьезно? — вновь улыбается Намджун. — Теряешь хватку. Обычно ты делаешь это в первый час знакомства. НУ, максимум, в первую неделю, а тут месяц ждешь. Попахивает чем-то странным. — Просто там другое, — отмахивается Чон. — Мне не хочется, ну, то есть, пиздец, как хочется, но не хочется на него давить, а он пока что инициативы не проявлял. — Все, вали отсюда. Меня сейчас стошнит, — делает, свойственный рвотным позывам, жест ртом Намджун и встает, выпроваживая друга. — Ты и гостеприимство — вещи несовместимые, да? — тормозит Чонгук прямо перед дверью. — На следующей неделе мы едем за город отдыхать, не забудь, — Ким одобрительно кивает, впитывая в себя наставления, и возвращается за работу сразу же, как дверь захлопывается.       Что-то, что Намджун пытался утопить в себе последние четыре недели, сейчас нагло просится наружу. Стучит маленьким молоточком по наковальне, раздражая мысли. Тогда, договорившись с Ши Хёком о плане возмездия и свержения Сокджина с невидимого престола, он уехал, даже не попрощавшись с Юнги, и больше видеть его не было ни возможности, ни желания. Точнее, желание-то было, а вот разрешения никто не давал. Ши Хёк сразу же поставил условие, что поможет, только если Намджун и на метр не приблизится к Юнги. Отец рассказал, что у паренька были раньше проблемы с психикой, а травмировать его не хотелось. Но то, что Намджун сделает ему плохо, было понятно, как белый день, просто это дело времени, если бы Ши Хёк не поставил запрет.       А сейчас что-то внутри будто оголилось со словами Чонгука. Желание увидеть Юнги обострилось, да так, что даже жарко стало, галстук ослабить пришлось. В конце ноября.       Спустя несколько часов бесполезных попыток работать, заметив, что ничего не выходит, Намджун решает отправиться в ресторан, чтобы освободить голову от помехи в виде миленького лисьего лица и черных обрамляющих его волос.       Не видеть его — сложно. Вспоминать гладкость его кожи по ночам, задыхаясь от собственного бездействия — ещё сложнее. Каждый раз, вдавливая в кровать очередного черноволосого миниатюрного паренька, думая, что причина лишь в желании удовлетворить свою привередливую натуру — сложно, но признаться себе, что влюбился, что влюбился в мужчину, что влюбился в Мин Юнги, сына председателя правительства — сложно вдвойне, если не втройне.       Поэтому топить в ежедневном алкогольном опьянении приходится все эти «запретные чувства» все эти «желания». Ведь не положено министрам быть «нетрадиционной ориентации». Кто вообще придумал это? А если что-то всплывет, а это обязательно всплывёт, Намджуну дорога не только в правительство закрыта, а везде, где только можно, и никто: ни папа, ни даже Ши Хёк не помогут. А Ши Хёк первым в очередь на отсечение намджуновой головы встанет.       Странное учащенное сердцебиение одолело прямо на подъезде к ресторану Чонгука. И не зря. Даже через завешенные светящимися огоньками панорамные окна «Need» выглядывало веселое личико Юнги. Он озарял своей непревзойдённой улыбкой, казалось, весь мир. Солнце будто решило, что ему надоело красоваться там, далеко в небе, ему хочется быть ближе к людям, видеть их счастливые лица, которые они с удовольствием подставляют под теплые осенние лучи, а прохладный ветер подхватывает их волосы вместе с листьями, теми, что одиноко валялись в куче, убранной дворником утром, когда все, включая само солнце, еще спали.       Тот, кто заставлял все нутро Намджуна кричать SOS, сидел за столиком прямо у окна, а напротив него был красноволосый паренёк. По цвету волос Намджун сразу понял, что это Тэхён. Он в и вправду был интересным, как и описывал Чонгук. Но ревность все равно где-то глубоко, там, где солнечное сплетение, зажгла больно. — Босс, в другое место? — будто прочитал мысли водитель. — Нет, пообедаю тут, — выходит из ступора Намджун и ждет, пока ему откроют дверь, чтобы, как всегда, уверенно и гордо, подняв подбородок, зайти в ресторан и убить Юнги.       Он сразу замечает его. Такое только слепой не заметит. Сердце вмиг уходит в пятки, а улыбка сменяется непонимающим и шокированным выражением лица. Глаза, бывшие маленькими щёлочками секунду назад, расширились до размера самой большой монеты, а Тэхён, недоумевающе проследив за взглядом Юнги, обернулся назад и лишь прикрыл рот рукой. — Ты попал, — добивает он и без того ничего уже не ощущающего Мина.       Намджун надвигался своими огромными, для обычного человека, шагами, но такими привычными для него и Юнги. И, как назло, столик рядом с тем, что занимали два друга, был пуст. Ким, делая вид, что не замечает, а в душе ликуя от откровенно прифигевшего лица Юнги, присаживается в мягкое кресло. Молодая официантка с черным фартуком и приборами в правой руке, услужливо кладёт меню прямо перед его носом и, одарив напоследок натянутой до ушей улыбкой, убегает к другому столику, который только что занял другой бизнесмен.       Вот так, желая забыться, Намджун, сам того не подозревая, пришел на поле битвы и, как герой, собирается тут сегодня пролить свою кровь, потому что невыносимо терпеть, невозможно сдерживаться, мучить и себя, и Юнги.       Тот не смог и двадцати минут провести в присутствии этого монстра. Уже собирался уходить, поднялся со своего места, но властный голос, не подающий и подозрения на полный дисбаланс внутри, разрушает все его планы. — Юнги, может присядешь? — встает Намджун, останавливая его за локоть. — У меня дела, мне нужно бежать и… — Не задержу надолго, — умоляюще смотрит Намджун прямо в темные глаза Юнги. Парень сдается, просит одним взглядом прощения у Тэхёна, а тот понимающе кивает и скрывается за стеной.       Юнги на негнущихся ногах практически падает в кресло напротив Намджуна и опускает взгляд на свои колени, лишь бы только не видеть до боли прожигающее внутренности и сжигающее дотла лицо. Они сидят так несколько минут, огромные расстояния между ними заполняет только музыка в ресторане. Мина начинает раздражать эта ситуация, в конце концов, он остался тут не чтобы просто сидеть и смотреть, как Намджун уплетает свой стейк. — Зачем ты меня оставил? — Просто хочу, чтобы ты посидел тут. Кофе будешь? — как ни в чем не бывало улыбается ему Ким. — Нет, и я не клоун, чтобы развлекать тебя. Я пойду, — поднимается Юнги, но услышав грубое «сядь», будто скованный, садится обратно и поднимает голову на откладывающего в сторону мягкую бежевую салфетку мужчину. — Как поживаешь? — Ты издеваешься? — прыскает Юнги, недовольно ставя локти на стол. — Немного, — смеется Намджун, а потом совершенно спокойно продолжает. — У меня есть два билета сегодня в театр, — ничего у него нет. — А я помню, ты говорил что-то про театр, — разве что малость. — Составишь компанию? — Почему ты не пригласишь свою невесту? — стреляет в упор Юнги. А Намджун и ответа найти не может. Наверное, потому что невеста эта фиктивная и не видел он ее уже больше месяца, как минимум, и не хочется ему. А еще невыносимо жаждет Юнги, но сказать это он не может, поэтому приходится просто прожигать белую рубашку парня своими глазами. — Окей, можешь не отвечать, — как убил, так и спас. — Ну так? — А что за спектакль? — и Намджун вновь в ступор впадает, не знает, что отвечать. — А, не помню, если честно. — Ну хорошо, — соглашается Юнги. — Отец сейчас странно добрый стал и все время торчит на работе, а мама сегодня идет с подругой на кулинарные курсы, поэтому вряд ли вернется домой, так что да, я согласен.       Счастлив? Нет. Умирает от счастья. Намджун внешне совершенно виду не подает, а внутри визжит, будто миллиард долларов в покер выиграл, не знает, как справиться с этим детским криком. — Отлично, в семь заеду за тобой, — бросает на прощание Ким.

***

      Выкупить два билета в театр труда, конечно же, не составило, поэтому ровно в девятнадцать часов мерседес Намджуна уже припарковался у дома Минов. А Юнги, в это время распылял на свое тело последние капли парфюма. Родителей, как и ожидалось, не было, поэтому Юнги, полный хорошего настроя, выбежал из особняка и, кивнув на прощание садовнику, сгребающему листья с газона, вдохновленный теплым ноябрьским вечером и легким закатным свечением, отражающимся от автомобиля Намджуна, буквально подлетел к нему, обивающему носы своих туфель. Он оглядел его и с улыбкой, выражающей полный восторг, закрыл обеими ладонями лицо. — Чёрт, — простонал он. — Ты такой красивый, — на одном дыхании выпалил Ким. Юнги, покрывшийся бордовой краской, смущенно хмыкнув, прошел к дверце машины и сел внутрь. — Родители знают, где ты? — проезжая мимо пустого пляжа, интересуется Намджун. — Нет, их сегодня не будет, — отвечает Юнги, смотря на бьющиеся о берег волны.       Свет от уже почти полностью севшего солнца все еще попадал на рябь, создавая лиловую дорожку на воде. Не прошло и минуты, оно полностью зашло за горизонт, и вся природа погрузилась во мрак. Свет фар озарял дорогу, а легкая музыка била по вискам, заглушая волнение и создавая атмосферу равновесия и спокойствия. И непонятно было обоим — это от присутствия друг друга рядом, или же от всего того, что происходило вокруг. Природа будто специально настраивала их на вечер. — То есть, ты один в огромном особняке? — Нет, там Джису и вся прислуга, но они живут в отдельном доме за прудиком, так что, можно сказать, один, — Намджун покачал головой, не отвлекаясь от вождения. — И он не такой уж и огромный. — Ты когда-нибудь был в нашем? — совершенно непринужденно спрашивает Намджун, получает отрицательный кивок и продолжает. — Он гораздо меньше вашего. У нас не было огромного сада и прудов — отец всегда любил минимализм и воспитывал меня с таким же чувством стиля, как и у него, потому в моей квартире по минимуму мебели и по максимуму пользы. — Ты разговорчивый сегодня. — Ну, я вытащил тебя, не помолчать же, — поворачивает голову Намджун в сторону. Юнги, мирно сложив руки на коленях — это его привычка, наверное, — думается Намджуну, смотрел на освещённую жёлтым светом часть трассы, поворачивая голову на каждую проезжавшую мимо машину.       Театр невообразимо красив. Высокая лестница из белого мрамора с каждой стороны освещалась фонарями, а колонны возвышались над всем этим буйством площади перед входом. Множество дамочек в вечерних платьях под руку со своими кавалерами, придерживая полушубки на своих плечах, щебетали и маленькими шажочками приближались к массивному входу.       Намджун с Юнги, привыкшие к подобным величественным постройкам в своей жизни, ёжась от холода и подшучивая надо всеми этими людишками, забежали внутрь, и оба, раскрыв в удивлении от хрустальных люстр рот, направились к гардеробу, а потом и к своим местам.       Оркестр в яме репетировал моменты из балета, громче всех звучала виолончель, но внимание Юнги привлек лакированный рояль, за которым сидела молодая девушка. Она пролистывала ноты и, совершенно не волнуясь, улыбалась стоящему рядом парню. Они выглядели счастливыми и непринуждёнными. Юнги завидовал им, потому что он сейчас готов был превратиться в песок и утечь в щель в полу, лишь бы не чувствовать на себе прикованный взгляд Намджуна. Он словно раздевал его, наталкивая на самые непристойные мысли, которые только могли проснуться в невинной миновой голове.       Гул повсюду затих, свет медленно потух, и первые звуки музыки пронзили собой концентрированный людскими ожиданиями и нетерпением воздух. Намджун совершенно спокойно наслаждался мелодией и наблюдал за происходящим на сцене, а у Юнги на каждом взмахе рукой и сопутствующем ему звуке скрипки сердце переставало биться, дыхание спирало, и все процессы в организме сосредотачивались на запахе дорого парфюма Намджуна. На каждом стуке пуант о сцену, Юнги думал о взмахе ресниц Намджуна, о том, как на его щеке появляется ямочка, когда губы растягиваются в улыбке; на каждом вздохе и взволнованном взгляде людей со сцены, обращавшихся к залу в своём танце, Юнги вспоминал по очереди их пережитые вместе моменты. От речи на приёме, до его рыцарской спины, защищавшей тогда от отца, от незнакомого взгляда, до самого близкого момента, когда их губы были непозволительно близки друг к другу.       Вокруг все были увлечены последним танцем Одетты, а мурашки по телу проходили зарядами. Обострённые чувства не дали Юнги сдержаться. Он протянул свою ладонь к ладони Намджуна, невесомо коснулся мизинцем его пальца и, поняв, что творит, постарался убрать руку. Но Ким, не опуская головы, схватил торопящееся убежать запястье, положил на свое бедро и накрыл, сжав пальцы Юнги меж своих. Теперь уже мурашки были не только от музыки, но и от этого интимного, пробирающего до самых костей, дарившего надежду на любовь обоим, момента.       Балет заканчивается трагично, так же, как и должна закончиться любовь между двумя мужчинами. Не просто двумя мужчинами, а людьми, которые у всех на виду, репутация и жизнь которых может обломиться за один неверный шаг. Но сейчас никому это неинтересно, у них есть только они, только рука об руку, только нежнейшее чувство.       Оркестр затихает, занавес закрывается, а зрители заходятся в овациях. Звуки аплодисментов разрывают идиллию между теми двумя, а косые взгляды мужчин и женщин рядом лишь подтверждают, что запретно, что нельзя и не здесь. Намджун поднимается, утягивая за собой Юнги. Спектакль окончен. Люди начали расходиться, уже и забыв, что только что были свидетелями раскрытия душ.       Только оказавшись на холодной улице, Юнги приходит в себя. В автомобиле выдыхает и, собравшись с силами, произносит: — Это было просто невероятно, спасибо тебе, — Намджун, убрав руку от кнопки зажигания, будто решаясь на что-то серьезное, усмехается, жмурится и, положив локти на руль, поворачивает шею в сторону завороженно глядящего на него Юнги. — Твоя улыбка невероятнее, — шепотом выдыхает он. Юнги с замиранием наблюдает за каждым его движением и прослеживает, как тяжело то поднимаются, то опускаются плечи, казавшегося всегда непробиваемой крепостью, Намджуна. — Зачем ты так говоришь? Это больно, это очень больно, все равно мы же не сможем быть… — Юнги затыкает резкий и будто вовсе неумелый поцелуй. Намджун притягивает его к себе за шею. —…вместе, — слегка отстраняется Мин и, томно выдохнув, сам впивается в губы напротив.       Намджун нетерпеливо засасывает нижнюю губу Юнги, почти прокусывает, до боли, до пронзающих внутри электрических зарядов, до тех самых, известных всем бабочек в животе. И каждый раз закрывая глаза, погружаясь в незыблемую темноту, будто оказывались в раю, понятном только им двоим.       Такой поцелуй, полностью вытягивающий все жизненные силы; такое слияние двух душ — разве это может быть запретным? Разве можно кому-то диктовать правила, когда такие чувства разливаются при каждом касании груди о его грудь, когда пальцы впиваются в шею до красных пятен, и ослабить хватку, отпустить хотя бы немного, не получается, потому что мало? Нехватка человека для другого человека сильна ровным счетом настолько, что кажется, будто способность видеть отбирают, когда приходится оторваться от мягкого языка в своём рту.       С таким не живут. И Юнги теперь не жить будет — он будет теперь существовать в этом запретном раю, утянет за собой туда Намджуна, и они будут счастливо вместе лежать в мутной воде, усыпанной розами, больно укалывающими своими шипами, потому что колкостей будет еще много, если разум покидает, а сердце выскакивает из груди от ощущения щеки упирающейся в собственную, и от этого горячего тела, властно обхватившего всего Юнги. Придётся бороться, чтобы сохранить это, чтобы не упустить и не истекать кровью от людского осуждения.       Теперь это их особая тайна. Теперь это их секрет, который даже Тэхёну нельзя будет рассказать.       Намджун отстраняется, с всё ещё закрытыми глазами прислоняется нежно, по-отцовски, ко лбу, и отпускает. Протягивает ремень, пристёгивает Юнги, который дар речи потерял, только подушечками пальцев трогает свои распухшие алые губы и до сих пор поверить не может в то, что только что произошло.       Человек, восседающий в самой глубине мозга Намджуна, откладывает сигару, выпускает дым и медленно аплодирует. Говорит: «Молодец, смог переступить через барьер, только как дальше жить будешь?». Его дьявольская улыбка убивает на короткое время появившихся бабочек, превращая их в мерзких личинок мук и сомнений. «Не сегодня», — отвечает ему Намджун и по щелчку пальцев возвращается в реальность, где Юнги все еще в ступоре сидит и пустым взглядом следит за мелькающими витринами магазинов и ресторанов. — Ты голоден? — отвлекает его Намджун. В ответ получает пустое «Да». — Поужинаем? — так же слышит только «Да».       Джентльмены ухаживают за своими дамами. Отодвигают им стул, помогают снять пальто, платят за счёт в ресторане. Так учил Намджуна отец. Вот только Юнги не дама, и все правила летят в пропасть, но ухаживать за ним все равно хочется. Намджун снимает пальто, отодвигает стул и даже счёт оплатит. А вот как вывести из этого шока парня, не знает. — Юнги, прости, — откладывает он вилку и накрывает ладонь Мина. — За что? — поднимает тот удивленные глаза. — За то, что поцеловал тебя. — За это не просят прощения. Ты, вроде, взрослый, должен это понимать, — разъясняет Юнги. — Это было взаимно, — щеки багровеют, и он вновь принимается за свою пасту. — Точно? Просто твоя реакция меня испугала, — звучит взволнованный голос Кима. — Я бы посмотрел на тебя, если бы тебя поцеловал министр иностранных дел Ким Намджун, — совершенно искренне смеется Юнги и наклоняется ближе, чтобы никто вокруг их не услышал. — Это достаточно… Шокирует. — Я еще не министр, — насаживает Намджун на вилку макаронину. — Скоро станешь, отец же помогает тебе, а он добивается своего, если действительно хочет. — С чего бы ему хотеть, чтобы я был министром?       Юнги пожимает плечами и продолжает свою трапезу. — Наверное, у него свои интересы, — загоняет он в сомнения Намджуна. — А откуда ты всё это знаешь? — А я не говорил? Я шпион Соединённых Штатов, — смеется Юнги. — Смешно, — отвечает ему улыбкой Намджун и, пару секунд не отрываясь, смотрит на открывшиеся десны Юнги. — Улыбайся чаще. Ты такой прекрасный, когда улыбаешься. — Как скажете, мистер Ким.       По всем правилам, не понимая, стоит ли так делать, Намджун всё ещё помогает Юнги надеть пальто, открывает дверь автомобиля, но тот останавливается и, улыбнувшись, бросает: — Ты можешь на париться с этими всеми джентльменскими штуками, я же не баба.

***

      Остановив машину и заглушив двигатель, Намджун не спешит говорить «пока», а Юнги и сам уходить не спешит. Свет уличных фонарей слегка попадет на лица парней. Они оба молчат, совершенно не зная, что сказать. — Можешь остаться? — спрашивает Мин. Намджун слегка сконфуживается и, будто ища удобное положение, пару раз двигается в сидении. — Мне страшно. Один в огромном особняке. Родителей точно до завтра не будет, — продолжает Юнги.       Его полные неуверенности глаза, своим сиянием завораживающие, а осознание, что это может быть, возможно, и последняя их такая близкая встреча, говорят всё за Намджуна. Он отвечает да, и в этот раз, взяв парня за руку проходит по каменной дорожке к крыльцу, а после и внутрь дома.       Снять обувь? Снять пальто? Включить свет? На все один ответ: нет. У них катастрофическая нехватка времени и друг друга. Нужно насытиться близость — ещё больше ощущать касания, трогать каждый участок, пока ещё только, лица и попытаться не позволить себе опустить руки ниже порога дозволенного. Но Юнги класть хотел на приличия. Он вцепляется в шею Намджуна, тянет на себя, поднимается на носочки, чтобы дотянуться до любимого лица, затягивается губами Намджуна, и ответ получает положительный. Руки Кима бегают по спине парня, не зная, за что ухватиться: за талию — банально, за плечи — слишком невинно для такого мокрого и страстного поцелуя, поэтому опускает ладони на поясницу.       В огромном помещении гостиной слышатся только влажные причмокивания, томные вздохи и возбуждение, срывающееся в стоны прямо в губы влюблённых. В воздухе так и веет сокровенностью. А Валентин уже вовсе потерял контроль над своими стрелами, что превратили в решето спины жадно прижимающихся друг к другу тел.       Намджун отстраняется, тяжело дыша, поглаживает щеку Юнги, спускает большой палец на губу и любуется, как Мин закрывает от блаженства глаза. Интересно, о чём он сейчас думает?       А у Юнги в голове все мысли превратились в одно огромное розовое облако, бурлящее и готовое взорваться. Разгорячённое лицо все еще пылает от поцелуев, а блестящие от слюны губы Намджуна так и манят вновь к ним прижаться. — Чай? — спрашивает Мин, скидывая с себя туфли. Ким, покосившись на часы и увидев, что стрелка уже перевалила за полночь, а значит, спать оставалось мало, а времени на то, чтобы побыть с Юнги ещё меньше, отрицательно качает головой. — Давай спать. Где я могу лечь? — Я скажу Джису, чтобы она… — осекается Юнги. — Я сам постелю тебе в комнате для гостей, — понимая, что смысла тогда оставлять его тут не было, потому что от одного только присутствия за стенкой другого человека, хоть и такого близкого с сегодняшнего дня, менее страшно не станет.       Он поднимается по лестнице, ведя за собой Намджуна, и останавливается возле двери, открывает её, показывая жестом, мол, вот тут твои хоромы на эту ночь. В то время, как Мин суетится, проверяя, на месте ли постельное белье, так как в этой комнате давно уже никто не отдыхал, и удостоверившись, что для гостя все и вправду готово, садится на расправленной двуспальной кровати с серебристыми шелковыми простынями. Намджун рассматривает мебель вокруг, замечает массивный книжный шкаф, что странно для гостевой комнаты, и останавливается на перебирании книг. — Зачем тут столько книг? — задает он вопрос. — Раньше мама с папой постоянно ругались, и отец уходил спать в эту комнату, а происходило это настолько часто, что он практически жил только тут, а литературу он любит очень сильно, поэтому постепенно перетащил половину библиотеки сюда. Это странно, я знаю.       Ким усмехается и садится рядом с Юнги, затягивая в свои объятия. Тот, немного посидев в плену таких теплых рук, поднимается и на прощание лишь бросает, что будет в соседней комнате.       Сердце колотится так, будто сейчас покинет тело, а в сон совершенно не тянет. За стеной сейчас лежит тот, в кого Юнги, кажется, первый раз по-настоящему упал. Полностью нырнул, а если и всплывет на поверхность, то только бездыханным трупом, без чувств и эмоций. Без этого электричества, от которого волосы на загривке встают, без этих рук на своих щеках жить навряд ли получится — только выживать и существовать.       Погруженный в грёзы и перебирание этого вечера по кусочкам, под воздействием сильных эмоций, Юнги чудом умудряется провалиться в сон. Только почему-то во сне он видит не это счастье. Там он лежит посреди мертвой воды, бледный, с посиневшими и ссохшимися губами с до красноты воспаленными глазами, свернувшийся в клубок, а вокруг плавают такие же мертвые, как и он, цветы. Они задевают его бледное оголенное тело, некоторые лепестки даже остаются на исполосанной и кровоточащей спине, затыкая собой раны. Вода мутнеет сильнее и сильнее с каждой каплей крови и слез, падающих градом из его глаз. Он плывет так, недвижимый, и пошевелиться не может, пока не приходит он. Тот силуэт, что снится ему так часто в последнее время. Он стоит, возвышаясь над ничтожным Юнги, от него исходит еще большая тьма. Вода вмиг становится черная, но он берет его на руки и шепчет что-то неразборчивое, от чего у Юнги новые раны появляются, новые порезы, которых не было до этого.       Задыхаясь, Мин открывает глаза, хватает с прикроватной тумбочки стакан воды и осушает его залпом. На потолке все еще видится этот образ, он все еще держит истекающее жизненно важной жидкостью тело на своих руках, и от него исходит боль, она пропитывает собой каждый атом, не позволяет Мину сделать и вдоха. Он подскакивает и выбегает в коридор, начинает дергать ручку комнаты Намджуна, открывает её, и видит, как тот испуганно смотрит на него. — Юнги, ты чего? — ошарашенно спрашивает он. — Мне приснился кошмар, — успокаивается юноша и на ватных ногах двигается к кровати. Намджун, опираясь на локти, слегка приподнимает одеяло и призывает Юнги лечь. Он слушается, забирается и поворачивает голову, разрушая психику Намджуна стеклянными глазами, из которых вот-вот потекут слезы. — Тише, — успокаивает он его. — Это же просто пустяк, — притягивает к себе и укладывает голову на своё плечо, просит посмотреть на него и утирает влажные дорожки на щеках.       Юнги быстро успокаивается. Все тревоги отступают, стоит только Намджуну коснуться его. Они просто лежат и смотрят друг на друга, не говоря и слова. А речь и не нужна им, чтобы общаться. Во взгляде все чувства; во взгляде вся правда, которую нельзя озвучивать, но Намджун решается спросить одну вещь, которая беспокоит его на протяжении месяца. — Что за проблемы с психикой у тебя были? — поглаживает он волосы Мина. — Мне очень трудно это вспоминать, — отворачивается он. — Ты можешь не говорить, если не хочешь.       Поразмыслив, Юнги собирает всего себя в кучу и решает, что Намджуну можно доверять, что он не станет распространяться об этом и сыпать соль на только еще начинающую затягиваться благодаря ему рану. — Я пытался покончить с собой, — поднимает Мин руку и приближает запястье к лицу Намджуна. Тот осторожно касается почти невидимого шрама и с замираем проводит вниз по предплечью. — Два года назад, — делает Юнги паузу и собирает в себе силы для продолжения. — Отец запрещал мне видеться с Хосоком и Хёной, я никуда не выходил, у меня был только он, — вновь утыкается лицом в плечо Кима. — Его имя было Джехён. Он был моим преподавателем по фортепиано. Проблема была в том, что моя старая преподавательница не могла больше приезжать за город, чтобы учить меня. А Джехён был молодым студентом, он был готов на все за ту плату, которую предлагал отец. Поначалу мы просто общались, понимаешь, как друзья. Он приносил мне кофе, мы играли вместе, и в силу его возраста, особой разницы в том, что он учитель, а я ученик, мы не чувствовали. Позже мы стали все больше и больше сближаться, и уроки по фортепиано уже заканчивались долгими вечерними разговорами у пруда. Я попросил отца увеличить количество часов в неделю, чтобы чаще видеться с Джехёном, он приезжал почти каждый день. А я даже и не заметил, как начал, — пытался Юнги подобрать подходящие слова, чтобы не быть слишком откровенным. — Я начал испытывать чувства те, что не положено. К тому же он отвечал мне взаимностью, — Юнги замолчал, а Намджун не давил, ждал продолжения этого рассказа. — Однажды отец увидел, как мы держались за руки, сидя за фортепиано, а потом проследил, что мы ушли в сад, и там застал нас, обнимающихся. Джехён уехал сразу же, и больше я его никогда не видел, а мне устроили скандал, называли позором семьи, запретили даже и подходить к инструменту. Я целыми днями сидел в своей комнате, а вечерами за общим столом слушал, какое я ничтожество, — быстро утирает он предательски скатившуюся слезу. — Тогда я решил, что не смогу жить в семье этого деспота. Я заперся в ванной, наглотавшись таблеток и попытался перерезать вены бритвой. Идиот, — с горечью смеется Юнги. — Естественно, меня нашла Джису, я провалялся месяц в психушке, меня лечили от депрессии и наставляли «на путь истинный» и, вроде как, «вылечили». Я вернулся к более или менее нормальной жизни, по крайней мере, делал вид, что все хорошо, а в душе всё ещё ненавидел отца. И сейчас ненавижу, — Намджун внимал каждому слову, вслушивался и пытался подавить в себе ненависть к Ши Хёку. Он не производит хорошего впечатления на первый взгляд, но, чтобы настолько ненавидеть своего ребенка, нужно быть полным уродом без сердца и каких-либо ценностей. Это чудо, что Юнги все еще не сошел до конца с ума. Ким сильнее притягивает его к себе, вжимает его в свою грудь в жалкой попытке защитить, сильнее обвивает и продолжает слушать. — Мне неприятно вспоминать это всё, но я хочу, чтобы ты знал. Чтобы не думал, что все будет просто. Даже то, что сейчас я лежу в этой кровати с тобой, может стоить нам жизней. Мы должны быть крайне осторожны, никто кроме нас двоих не должен знать об этой связи, — Юнги замолкает, а Намджун слегка улыбается, одобряет каждое слово Мина, кивает и касается губами его губ, после чего утягивает в сон.

***

      Хосоку требуется пара недель, чтобы принять решение о возвращении в «Burn». Он каждый раз, глядя на тело Чимина, вспоминает то, как тот извивался на публику, как к нему тянулись чужие руки и как он высокомерно ушел со сцены, даже не посмотрев на грязь. То, что это и вправду был Чимин, сомнений и вовсе не остаётся. Когда вечером пятницы Хосок приглашает его к себе, а тот отказывается, прикрываясь тренировкой по танцам. Ага, именно, тренировка по танцам. За деньги, которые засовывают в бельё, за движения бёдрами в маленьких трусиках, еле прикрывающих сокровенное. И на это он меняет время, проведённое со своим парнем. Хотя, как Чимин говорит, «это ничего не значит». Ни секс, от которого крышу сносит настолько, что пару раз в отеле даже жаловались соседи. Ни то, что они в школе в подсобке целуются каждый день, и что Хосок его на том подоконнике уже во всех позах имел. Ни даже совершенно случайное знакомство с отцом Хосока, когда тот не вовремя приехал с работы, и чуть не застал то, как Чимин с груди Хосока слизывал сливки, что были предназначены для пирога. Это всё тоже до сих пор ничего не значит.       После того вечера Чон не может смотреть спокойно на Чимина, ревность изнутри пожирает. Он пытался намекать, пытался вытянуть правду, но тот делает вид, что не понимает ничего, надувает свои невинные губки, которые у Хосока сразу поцеловать желание появляется. И на этом все разговоры заканчиваются.       Но сегодня разоблачение точно настигнет Пака. Он даже и не подозревает об этом, подкрашивая глаза тенями и надевая на себя те же самые цепи, что пленили сердце и член Хосока. Он, как всегда, выходит на сцену и танцует свою партию, вращаясь вокруг шеста, и только зайдя в гримерку, сразу же слышит менеджера. Тот заставляет, умоляет пройти в кабинку для приватных танцев. Чимин пытается отказаться: говорит, что только раз в жизни брал приват, и это ему не понравилось, что не пойдёт. Но услышав, что, если не выполнит поручение, сам Чон Чонгук весь клуб к чертям разнесёт, всех тут уволит, пугается и соглашается.       Чимин собирает всего себя в кулак, пытается унять страх быть изнасилованным и, по привычке надевая маску на ходу, идёт по длинному алому коридору. Заходит в небольшое задымленное кальяном помещение и теряется. В кресле, в том, в котором тогда сидел Намджун, дававший наставления, сейчас сидит его любимый. Пьёт коктейль из трубочки и выжидает.        «Вот сука», — проносится у Чимина в голове. «Не хватает чего-то ему», — ругает его. А потом вспоминает, в какой ситуации сам сейчас находится и чуть не падает в обморок, понимая, что Хосок точно его узнает, даже маска не поможет. Но все равно выходит на обозрение и ловит на себе жадный взгляд.       Хосок знает, что Чимин сейчас упасть тут готов, что еле держится. Чимин по самодовольной улыбке понимает, что Чон догадался. Музыка становится громче, и Пак принимается выполнять часть своей работы. Выкладывается весь на полную, до хруста в суставах выгибается, подходит к Хосоку и крутит бедрами прямо перед его лицом. Тот тянется, чтобы ухватиться за сочные ягодицы, но Чимин пальцем крутит — показывает, что «нельзя», и Чон слушается.       Танцор откровенно издевается, Хосока это злит. У него сейчас ширинка от стояка разойдется, а этот тут все что-то доказать пытается. Давно уже понятно, что Хосок в полном владении у Чимина, а Чимин пока еще не в полном у Хосока. Тот дразнит, оседает вниз на корточки, расставляет колени, разводит ноги Чона, ведет вверх по бедрам, облизывает свои губы и встает, возвышаясь над размякшим парнем в кресле.       Хосок больше терпеть не может, ловко перехватывает Чимина, не дожидаясь конца танца, он ему все сейчас по-другому совсем отработает. Срывает с него маску и, с ухмылкой вглядываясь прямо в бесстыдные глаза, произносит: — Долго скрываться собирался?       Чимин опускает глаза и ощущает твёрдость, которая прилично упирается в его бедро, оголяет пошло зубы и, сексуально прищурив глаза, кладет руку прямо на пах Хосока, поглаживая, возбуждая еще больше. Хотя, казалось бы, куда еще. — Сколько потребовалось бы, но ты, я смотрю, не особо против, — продолжает он надавливать пальцами на ткань, вызывая у Хосока резкий вздох. — Кто разрешал тебе так ужасно себя вести? — снимает он парня со своих коленей и, надавливая на плечи, усаживает меж разведённых в кресле ног. — Прямо тут? — задаётся вопросом Чимин. — Тебя смущает твоя рабочая обстановка? — с сарказмом произносит Хосок, поворачивая голову и улыбаясь на камеру, прикреплённую в самый угол комнаты.       Чимин мотает головой, тем временем расстёгивая ремень от «Gucci», а за ним и ширинку брюк Хосока. Он вновь накрывает ладонью выпуклость Чона, гладит, посматривая из-под опущенных ресниц за томлением и ожиданием на его лице. — Долго будешь прелюдию разводить? — спрашивает тот.       Молча, даже не взглянув и не отреагировав на попытки Хосока обидеть, Пак стягивает вниз его брюки и, захватывая вместе с ними и трусы, освобождает возбужденную плоть. На серых трусах темным цветом выделяется мокрое пятно, а блестящая смазка, эротично стекает по стволу. Чимин обхватывает его правой рукой, создавая кольцо только из трех пальцев, и наблюдает за реакцией Хосока на его движения. Он двигает кистью поступательно то вверх, то вниз, выбивая из Чона стоны, подавляемые где-то в районе грудной клетки, и больше напоминающие приглушенный рык.       Парень продолжает свои нехитрые манипуляции. А Хосок уже кончить готов, только от одного осознания, что Чимин дрочит ему в комнате для приватных танцев клуба, в котором работает стриптизёром. Но удивить его у Пака еще есть чем.       Он, убрав пальцы и вызвав недовольное мычание, опускает свои руки и услужливо опирается ладонями в собственные согнутые колени. Приближает свое лицо к члену и, пошло улыбнувшись, так, что у Хосока все в мозгу взрывается красками, приоткрывает рот и выпускает свой розовый язык. Медленно проводит им от самого основания, слегка чмокнув на конце головку, после чего облизывает собственные губы, скорчив гримасу кота, который только что напился вкуснейшего молока.       Единственной жизненно необходимой вещью сейчас для Чона является только запустить свои пальцы в волосы Чимина и ощутить уже наконец тепло его рта. Но тот не торопится, вновь повторяет все то, что только что сделал, и, совсем недолго посмотрев своими блядскими глазами на красоту, что бесстыдно открывалась пред ним, все же поднимает одну руку и уже более настойчиво и чуточку шире раскрыв рот проводит языком, обводя каждую выступающую венку, надавливая то в меру сильно, то совсем невесомо касаясь. У Хосока крышу срывает, он терпеть больше не может, ловит момент, когда Чимин сводит губы в трубочку, чтобы поцеловать головку и слизать с нее предэякулят, резко насаживает, так, что тот даже давится сначала. Не успевает достаточно раскрыть рот, чем приносит значительный дискомфорт и себе и Чону, который шипит от острого ощущения. Во рту у Чимина жарко. Он будто создан специально для того, чтобы сосать.       Только одному ли Хосоку? Вот вопрос.       До этого парень еще никогда не делал минет Чону, но сейчас ведет себя так, будто всю жизнь специализировался на этом. Он двигает головой, каждый раз заглатывая ровно на миллиметр глубже, загоняя член то за щеку, то обводя его языком внутри, до тех пор, пока Хосок сам не берёт его за голову, сам не насаживает, чувствуя тугие стенки горла, и громко выдыхает.       Сдавливаемые полнотой во рту крики от боли, которую Хосок причиняет, только разносят легкие вибрации, доставляя большее наслаждение. Чимину это нравится. Ему нравится чувствовать, что он сейчас собственность Чон Хосока, что тот сейчас распоряжается его телом полностью. Нравится знать, какое влияние он имеет на него, лишь слегка сомкнув зубы, но тут же убирает их, потому что Хосок недоволен становится. А сегодня Чимин прислуга, он только выполняет то, что ему велено. А велено сосать до потери пульса, всеми своими умениями заставить Чона кончить.       Пак зажимает в ладонях бедра Хосока, сам глубже насаживается, чувствует, как рвотный рефлекс до слез на глазах давит изнутри, как капли стекают по щекам, добавляя скольжение, как воздуха не хватает, и даже закричать не может, потому что Хосок сильнее вжимается, быстрее двигаться начинает и наслаждается зрелищем. Сам Чимин, такой непослушный, и постоянно говорящий, что их отношения ничего не значат, сейчас, как последняя блядь заглатывает по самое основание, щеки его раскраснелись, а Чон сам уже на пике, через секунду изливается, сильнее прижимая Чимина к своему паху, откидывает голову, содрогаясь и громко дыша.       Пак принимает все до последнего, ни капельки не упускает. Отстраняется от члена, собирает последнюю слюнку, растянувшуюся от головки до собственной губы, языком и утирает тыльной стороной ладони слезы, а большим пальцем остатки спермы. Закрыв глаза, оседает, прислонившись головой к креслу, и наблюдая за Хосоком в послеоргазменной неге, улыбается, гордясь собой. — Умница, — поднимается тот, застегивая пряжку ремня, наклоняется к ослабевшему Паку, целует долго, наслаждаясь собственным соленым вкусом в чужом рту. — А продолжение? — усмехается Чимин в губы. — Его отсутствие будет твоим наказанием, — рассматривает смущённое не по случайности лицо, гладит подушечками своих пальцев и, немного поразмыслив, спрашивает. — Это тоже «ничего не значит»? — Это, — досадно улыбается Чимин. — Значит, — опуская голову вниз, признавая, что сдался. — Собирайся, моя любовь не будет работать в этом притоне.