the flame

— Слушай, у нас с тобой гораздо больше общего, чем я думал, — берет Тэхён в свои руки айфон Юнги и открывает панель набора номера. — Я оставлю тебе свой личный номер. Звони, встретимся как-нибудь. — Хорошо, было приятно поработать, хён, — низко кланяясь, отвечает Юнги, чувствуя себя голым от прожигающего сзади взгляда.       Даже сквозь несколько метров загрязнённого выхлопными газами городского воздуха чувствовалось, как от него пышет гневом. Он стоял, прислонившись к капоту своего автомобиля, и выжидающе смотрел на узкоплечую спину Юнги, думая о том, как через полгода вобьет в грязь морду Сокджина. Но Юнги повернулся в его сторону, его губы тронула едва заметная, вымученная улыбка, полная страха и сомнений. А внутри Намджуна тем временем поселилось непонятное спокойствие от присутствия рядом этого мальца. Все проблемы, все амбиции и переживания испаряются, а в поле зрения остаётся только один человек — Мин Юнги, который своими невыносимыми глазами, на дне которых таится то, что Намджуну никогда не разведать, превращает его в пластилин, смешивает с расплавленным асфальтом и ровняет с землёй, мол, не достоин ты на одном уровне со мной стоять, тебе до меня ещё расти и расти. Хоть и Мин Юнги был ростом ниже на голову, но ущербно, грязно себя почему-то чувствовать хотелось так, будто он как Фудзияма возвышается над Намджуном. Все отдать, но тайну, таящуюся в той незыблемой темноте, узнать. Он медленно подходит, смотрит и мысленно говорит: «Ну что? Что дальше делать?» — Садись, — отвечает на невысказанный вопрос Намджун. — У тебя же есть пятнадцать минут свободного времени? — Только пятнадцать. — Хочу прокатиться, — отходит он от капота, давая знак водителю, что справится и без его помощи, и по-джентельменски открывает дверцу для Юнги. — Ну… — выжидающее смотрит он на него. Юнги, выйдя из ступора, быстро залазит на переднее сиденье. Дверь за ним захлопывается, а Намджун через секунду оказывается на водительском месте и, положив правую руку на руль, поворачивается в сторону недвигающегося Мина. — Пристегнись, — разрывает он молчание.       Юнги права ослушаться не имеет. Растягивает ремень, защищающий его от травм, но не защищающий от мужского, пропитывающего каждую клеточку салона автомобиля, запаха Намджуна. Он проникает в самые ноздри, обволакивает, возбуждает, а когда Ким ещё и протягивается, говоря: «я вставлю». Выбор уже становится между двумя крайностями — помереть, прямо тут, разложившись на атомы, либо бежать отсюда прямо сейчас, да так, чтобы пятки сверкали.       Юнги выбирает первое. Опускает руки, следит за тем, как длинные пальцы аккуратно и мастерски заводят машину, как тянут за рычаг, как уверенный и сосредоточенный взгляд устремляется куда-то вдаль трассы, как мотор начинает реветь при малейшем нажатии на педаль газа. Они молча едут, оба не знают с чего начать, что спросить, чтобы не смущать друг друга расспросами и не показаться заинтересованными. Но интерес у обоих. У обоих куча вопросов, куча недомолвок, озера, реки, океаны невысказанных требований друг к другу и надежд. — Как прошла… Кхм… Встреча? — начинает Юнги. — Не так, как хотелось бы, — буквально на секунду отвлекается от дороги и смотрит на него, а потом решает сменить тему, Намджун. — Я знал, что у председателя есть сын, но он никогда не появлялся с тобой на публике. — Да, отец не особо хочет привлекать ко мне внимание. — Почему? — прямо в душу, не стесняясь и не боясь показаться идиотом, смотрит на Юнги. — Незаконно держать такую красоту взаперти, жадничать.       Юнги весь краской покрывается, щеки багровеют. Он чувствует, как Намджун замечает это, после хмыкает смущенно и только отворачивается к стеклу, пытаясь сосредоточиться на скользящих по ту сторону домах, но не выходит ничего. Тот, кто сбоку, покоя никак не даёт, по одной запускает стрелы, что насквозь проходят через тело. — Чем ты, кроме моделинга, любишь заниматься? — вопросительно обращается Намджун. — Люблю смотреть сериалы, — не задумывается Юнги. — Это все любят, — смеётся Намджун. — Есть что-то такое, что выделяет тебя из семи миллиардов других людей? — Сложный вопрос, — Юнги находит его оскорбительным. Из других семи миллиардов его выделяет хотя бы то, что он — это он. Такой, какой есть, со всеми своими психологическими проблемами, со своим прошлым, со своим настоящим. В конце концов, он же не просто так сидит сейчас здесь, значит, есть в нем что-то, что заставляет Намджуна действовать безрассудно, не думая о последствиях. — Я бы даже сказал обидный, — Намджун лишь молча сглатывает, продолжает слушать, ждёт, как дальше Юнги будет разрывать его изнутри, какой изощренный метод выберет на этот раз, корит внутри себя за то, что посмел такое спросить. — Но ведь если бы ты не знал, что выделяет меня из всех, то я бы тут сейчас не сидел, — осекается, боится все карты раскрывать, давить на чувства другого человека, которых, скорее всего и нет вовсе. Намджун задумывается впервые. — Ну, а так, я, вообще-то, на фортепиано круто играю, папочка в своё время постарался. Я даже мечтал быть великим пианистом. Еще люблю фестивальное кино — атмосфера затягивает. — Сыграешь как-нибудь? — Как-нибудь сыграю, — смеётся Юнги. Добивает своей улыбкой. Вот она — ещё одна черта в копилку тех, что выделяют его из семи миллиардов. Эта искренняя, уместная только в определенных ситуациях и сражающая наповал, как пуля в лоб, улыбка с дёснами. — Расскажи про свои отношения с отцом. Почему он так обозлён на тебя? — Не соответствую. — Чему? — Его целям, амбициям, его готовому шаблону, который он хотел вырастить из меня. — Не получилось? — И никогда не получится.       Намджуна зависть берет. Грязная, пошлая, о своих собственных несбыточных мечтах, о прожитых, не сказать, чтобы и плохих, но бесцельных годах. А сейчас уже и вспомнить не получается: о чем мечтал тогда. Да всю жизнь о напускной справедливости, о мире во всем мире и законности грезил. Чтобы люди друг к другу по-доброму, чтобы дети к родителям с уважением, а родители — с любовью. Но выросло тело, сформированное по тому самому шаблону. Жалеет? Нет. Благодарен. Но кошки на душе скребутся: удовольствия от жизни нет, а уходить в могилу без мечты, без светлых памятных моментов совсем не хочется. — А у тебя? — выбивает его из раздумий Юнги. — А? — У тебя получилось? О чём ты мечтал? — Не получилось, я особо и не мечтал никогда, — отвечает Намджун. — Как можно жить без мечты? — в совершенно искреннем удивлении раскрывает свои маленькие глазки Мин. — Скоро поймёшь, — вымученно, но достойно неся этот груз, Намджун лишь позволяет тронуть легкой улыбке край своих губ. Юнги замечает, с какой скорбью это звучало и с каким сожалением Намджун посмотрел на него. Но понимая, что сделать ничего не может, но зато может помочь словами, решает перевести тему. — А ты любишь кино? — Нет. — Ммм… Театр? — Время от времени бывает. — Ну, может, ты любишь ходить в клубы и напиваться? — Мне не позволено. — Ты скучный, — толкает его в плечо, но вместо гнева получает смешок в свой адрес. — Я серьёзный, — пытается защититься Намджун. — Добавь немного юмора, простоты и непринужденности в свою жизнь, и не заметишь, как все изменится, — Юнги откидывается на спинку кресла, тряся одной ногой. — Короче говоря, иногда забивай хуй на других людей и делай то, что хочешь. А счастье само тебя найдёт.       «Уже нашло.» — несказанное остаётся тайной, которая покинет этот мир только с самим Намджуном, уйдёт в могилу вместе с ним.       Остаток пути они проводят в тишине, а когда Юнги просит включить хотя бы радио, дабы украсить это молчание, то Намджун непринуждённо тянется к заветной кнопке, даже не обращая внимания на Юнги. В восемнадцать пятнадцать они заезжают во двор особняка Минов. В восемнадцать пятнадцать Намджун открывает дверцу своего автомобиля для Юнги. В восемнадцать пятнадцать они перекидываются смущенными взглядами, полными надежды на новую встречу. В восемнадцать пятнадцать Юнги понимает, что безвозвратно влюбился. В восемнадцать пятнадцать Намджун понимает, что пропал.       Не выдерживает, притягивает к себе, обхватывая ладонями лицо, всматривается в ту пучину черноты, что ещё на приеме затянула в себя без права на возвращение к свету. Внюхивается в незнакомый запах, сканирует, как штрих-код считывает, заучивает наизусть и, закрыв глаза, прислоняется своим лбом к чужому. Просто, чтобы хотя бы секундочку постоять вот так, почувствовать единственный раз себя за всю жизнь человеком, понять, что это за ощущение: когда хочется другого человека одновременно и убить, наградив самой ужасной смертью, но в то же время посадить в золотую клетку и оберегать, лелеять.       Юнги поддаётся. Накрывает ладонями чужие на своих щеках. И все, что остаётся — вцепиться в них, как в спасательный круг. Теперь то, как пахнет от Юнги — намджунов невозможно любимый запах, от которого уже выработалась зависимость, хоть и знакомы так мало. «Это что, любовь с первого взгляда?» — думают оба. «Такого не бывает».       Бывает, и не у вас одних.       Кое-как заставить себя успокоиться, привести сердце в нормальный ритм и отцепиться от невероятно близкого, но далекого Юнги, у Намджуна получилось, но оторвать взгляд от испуганных глазёнок, которые впились в собственные, едва ли. — Надо идти, — первым встревает Юнги. — Отец скоро приедет, а мне ещё нужно сделать вид, что я весь день был дома.       Намджун кивает, но все равно порывается проводить его. Невыносимо хочется взять этого ребёнка за руку, но желание остаётся подавленным, потому что нельзя. Потому что и так много уже себе позволил. И должен до конца своих дней благодарить вселенную, нет, Юнги, за возможность прикоснуться.       Дверь в особняк открывается легким движением руки, Юнги, улыбчиво поглядывая из-под опущенных ресниц, неловким жестом руки приглашает гостя войти, но не успевают они и шагу ступить, как из гостиной вылетает Ши Хёк.       Спроси у Намджуна: как выглядит деспотизм, злость и дьявол в одном лице? Он ответит — это Мин Ши Хёк, который увидел своего единственного сына, зашедшего в дом в тот вечер. Мужчина ступает медленно и с вызовом приближается к парням, а Намджун неосознанно выходит вперёд, закрывая своим телом Юнги, будто он его единственное сокровище в этой жизни, клад, который у него хотят отобрать. — Юнги, — начинает отец. — Потрудись объяснить, что тут происходит. — Ши Хёк… — показывается из кухни мама. — Господин Мин, — начинает было Намджун, но его сразу же прерывают. — Даже знать не хочу ничего, — фыркает мужчина и отворачивает голову, будто увидел мерзость. — Я всё видел, — Намджун опускает голову от стыда, а Юнги с глазами полными слёз, смотрит на всех в этой комнате, лишь бы только не на источающий презрение взгляд отца, лишь бы только не видеть это разочарование, исказившее его лицо, лицо матери. — Вот, значит, зачем ты к психологу ходил, — чеканит Ши Хёк. — Ну, ничего, мы возобновим занятия, — начинает он расхаживать из стороны в сторону, отчитывая двух парней, превратившихся в хрусталь, который вот-вот треснет и рассыплется на тысячи маленьких осколков. — Ладно он, но ты, Намджун. Как тебе не стыдно? — он ему в голове отвечает, но вслух сказать не смеет. Страшно. — Юнги, быстро в свою комнату, — тот слушается, поворачивается в сторону лестницы и, напоследок утерев предательски скатившуюся слезу с щеки, смотрит на Намджуна. У того все внутри переворачивается.       Пятнадцать минут назад этот мальчик смеялся, освещал своим светом и добротой весь темный мир Намджуна, а сейчас плачет. И это самое страшное зрелище в жизни. В тот момент Ким Намджун зарекается, что ничто больше не заставит этого ребёнка ронять слезы. Он будет его личным опекуном, личным защитником, будет самолично разрывать каждого, кто заставит его прекрасное лицо грустить, на кусочки, не жалея ни себя, ни кого-либо другого. И первым и главным зверем, от которого его надо защищать, является его же отец. Но не время. Ши Хёк ещё будет полезен.       Двое важных для целого государства, но более важных для Юнги, мужчин, не выходят из кабинета старшего Мина до поздней ночи. Сам Юнги, напичканный успокоительными, принесенными мамой, которая непонимающе посмотрела на Юнги, но все равно из-за материнской любви утешила, сказав, что все будет хорошо, уснул уже как три часа. А после долгих ночных посиделок, Ши Хёк, закатавший рукава и с искривлённым в улыбке ртом, пожимает Намджуну руку и прощается с ним.       Месяц он Юнги не трогал.       Как и Намджун.

***

      Чёрный матовый Cadillac Escalade, такой же чёрный, как и костюм Ким Сокджина, элегантно преодолевая улицы одну за другой выезжал на трассу, ведущую за город, в особняк Ким Джитхэ. Джин пообещал, что приедет. Он свои обещания выполняет всегда.       Лёгкое и приятное предвкушение встречи с Хёной прерывает звонок телефона: — Господин Ким, — звучит взволнованный и нетерпеливый голос помощника по ту сторону. — У меня плохие новости, — Джин разочарованно вздыхает, зажмурив глаза, и ждёт, что скажет дальше мужчина. — Ким Намджун готовится стать министром.       «Какого хуя ты задумал?» — первое, что предупредительным выстрелом ударяет в голову Джина. Непонятное месиво из гнева и злости за доли секунды заполняет собой все нутро. Желание свернуть шею этому Намджуну становится с каждым днём все резче, а запах крови на собственных руках ощутимее. Раздавить, перегрызть глотку и похоронить в сырой земле все эти жалкие попытки сопротивления. Слишком много он работал для того, чтобы создать свою империю, слишком много лет он рыл своими пальцами, сдирая коленки в кровь, пережевывая чужие куски плоти, что встретилась на пути, что хоть как-то вставляла палки в колеса, строил этот свой личный, горящий красным пламенем, сжигающий дотла ад. Разве, чтобы какая-то выскочка все это перечеркнула из-за своих амбиций? Никогда. — Пока ничего не предпринимать, — спокойно отвечает он, смотря куда-то в спинку кресла напротив. — Подождём, какой он сделает ход дальше. Если так и будет копать и мешаться, как вошка, будем бить по больному, а больное у него есть, — думает про Хёну. Жаль.       Девушка эффектная, с шикарными длинными каштановыми волосами, сногсшибательной фигурой, вкусом, которому позавидует любой стилист, и глазами, которые ни с какими другими и в сравнение не идут. Особенные и цепляют так сильно, что даже перед смертью зелень в их непреодолимой глубине вспоминать будет. Обидно, что придётся использовать это чудо в своих целях. Жалко, что потом придётся её сердце на две половинки разорвать: одну ей оставить, а другую скормить псам. Но даже это остановить не сможет, потому что жизнь такая — судьба и долг, бремя, которое будет всю жизнь нести на себе Сокджин, и никогда не освободится от его тяжести, вдавливающей в пол.       Машина подъезжает к воротам дома Джитхэ, даже и не подозревающего, что к ним надвигается гость. Гость, видеть которого совсем не хотелось. Хёна сидела перед трюмо в своей небольшой, но очень уютной и милой комнате, смотрела в зеркало и пыталась застегнуть на себе цепочку, которую папа подарил ей за отличную учёбу в школе. Но руки не слушались, они взволнованно тряслись и отказывались производить хотя бы какие-то действия.       Джин сказал, что заедет сегодня в шесть вечера. С вероятностью сто процентов он заедет не только увидеть её. Наверняка, у него есть дело к отцу, ведь судя по последним новостям, надвигается опасность для него — война за торговые пути, которые так важны для обоих Кимов. Один из них тот, что её жених, вовсе и забыл про её существование, увлёкся Мин Юнги, а другого уже встречает недоумевающая охрана Джитхэ.       Услышав через приоткрытое окно шум и голоса во дворе, она испуганно, ощущая что-то неладное, но уже заведомо зная и подготовившись, побежала скорее на первый этаж особняка.       Джитхэ стоял подле тёмно-зеленого бархатного дивана, держа в руке бокал с виски, предугадывая, что заставило Джина посетить его, когда дочь подошла, обнимая сзади, прижимаясь самой щекой к спине своей главной опоры и надежды, любимого папы. — Ты знаешь, что ему нужно? — спрашивает она у него. Но тут слышится хлопок входной двери и поступательные твёрдые шаги, в гостиную входит двое — Джин и один его охранник. — Сейчас узнаем, — отвечает девушке отец вымученной улыбкой, ставя на небольшой дубовый столик виски. — С чем пожаловали, Сокджин? — Вечер добрый, Джитхэ, — вежливо протягивает он руку мужчине. — Хёна, — поворачивается он в сторону вросшей в пол девушки и кивает, стыдливо опуская глаза. На неё хочется смотреть, и это пугает. Её хочется ощущать рядом с собой, и это пугает. Непозволительные чувства, просыпающиеся где-то в глубине грязной душонки, пугают. — Дочь, ты можешь идти в свою комнату, — обращается Джитхэ к ней и наливает янтарный напиток в пустой бокал. Девушка переводит свой метающийся взгляд то на Сокджина, то на отца, но решает послушаться и, оторвав свои стопы от поверхности, делает шаг в сторону. — Пусть останется, — вырывается у Джина. Хёна тут же останавливается и, больше не в силах держать себя в руках, оседает на ближайшее кресло, наблюдая за съедающими друг друга взглядами отца и (не)возлюбленного. — Речь пойдёт о ней в большей степени, — разворачивается он и садится на соседнее кресло, приглашая взглядом и шокированного Джитхэ, будто они находятся в его доме. — Интересно, — делает старший глоток. — И что же ты хочешь узнать? — Вам не стыдно выдавать такую шикарную девушку замуж по расчёту? — моргнув, чтобы скинуть последние намеки на неуверенность в своих глазах, уставляется Джин на Джитхэ. — Разве, это касается каким-либо образом тебя? — решает мужчина пойти дипломатичным путём — не начинать ссору, дабы не обострить и без того накаляющуюся ситуацию. Видимо, про брак с Намджуном он уже знает, что весьма неудивительно. — Она достойна лучшего. — Сокджин, может, ты будешь ближе к делу? — Твоя дочь мне не безразлична, — оба поворачивают свои головы на Хёну.       Один смотрит с вожделением, неприкрытой симпатией, добивается, чтобы это заметили, а другой, с непониманием и невысказанный вопросом: «Как так получилось?», пытается смириться с мыслью. Девушка по цвету кожи стала напоминать труп, хотелось слиться со стеной, чтобы выйти из поля зрения этих двух убийц, что так беспардонно распоряжаются её судьбой. — А ты ей безразличен, — все-таки не сдерживается и грубит Джитхэ. — Не думаю, — самодовольно ухмыляется Джин, вспоминая ту ситуацию в коридоре школы. — А меня тут никто спросить не хочет? — встревает возмущённая девушка. — Вы оба мне сейчас противны, — вскакивает она и уходит в сторону стеклянной двери, ведущей на летнюю террасу, но так как погода совсем уже не летняя, девушка, прихватив с собой теплый плед, укуталась в него и, дабы скрыться от нетерпеливых взглядов двух мужчин, закрыла плотные шелковые шторы того же цвета, что и обивка кресел, хлопнув два раза в ладоши. — Зачем тебе она? — выдыхает Джитхэ. — Я уже сказал. — Оставь ее в покое. Не отыгрывайся на ней, она же ещё совсем молода. Не используй её, как средство достижения своих целей. — А вы не используете её как средство достижения ваших? А Намджун? Не вам говорить мне о чести, — огрызается Ким, пронзительно взглянув на заметно осунувшегося и отчаявшегося отца Хёны. — И с чего ты взял, что я хочу её использовать? — переходит он уже на неуважительную форму, Джитхэ злится, но пытается сохранить контроль. — Я делаю это для ее же безопасности, ты ничего не понимаешь. — Для ее безопасности? — смеётся Джин. — Вы сейчас шутите? Выдать ее замуж за человека, который находится в эпицентре всех событий — по-вашему это безопасность? Не смешите меня, — взмахивает он рукой. — Даже со мной она будет в большей безопасности, чем с Намджуном. А если бы вы были умным человеком, то понимали бы всё, но это не так, да, Джитхэ? — подозрительно кривит Джин рот. — Помнишь, как два года назад я, еще молодой и неопытный, чуть не утопил тебя в дерьме? Или ты забыл, получив место в правительстве? Забыл, как ползал передо мной на коленях, вымаливая прощение за своё предательство, у меня, как ты сказал тогда, сосунка? — приблизившись к самому лицу и щурясь продолжает Ким, — Поэтому не лезь. Я знаю, зачем ты хочешь ее продать Киму, я знаю, что вы задумали. Я просчитываю каждый ваш шаг наперед, вы слишком глупые, — выпрямляется он и, по-хозяйски взяв бутылку «Тhe Macallan», подливает в свой бокал. — Даже не пытайся, Джитхэ, все равно она слишком наивна, чтобы распознать игру, а играть я буду, даже невзирая на твои мольбы оставить ее в покое, — довольно отправляется он к той самой двери, из которой недавно вышла Хёна. — Не мешай, — опускает он голову, задумываясь о том, что самому-то и не хочется причинять ей боль, что прощения потом не вымолить, но со своего пути он сходить не будет, нет в нём места сожалениям. — Не делай ей больно, — давит Джитхэ, смотря в пол. — Ты даже сейчас не можешь защитить свою дочь. Ты даже сейчас сдаешься. Так, куда ты полез, старик? — вопрос остаётся без ответа, а Джин, кинув, что так и знал, выходит на террасу, где Хёна, завернутая в одеяло, выдыхала холодный воздух, поджав под себя ноги от холода.       Он подошел к плетеной скамейке и, засунув руки в карманы, просто смотрел на этот безжизненный комок. — Иди в комнату, не мерзни. — Тебе какое дело? — Ты еще должна родить своему мужу ребенка, — язвит мужчина. — Да пошел ты, — встает она со своего нагретого места и пытается улизнуть, но Джин хватает ее за локоть и неаккуратно, дерзко и броско притягивает к себе. — Никогда больше не уходи, когда я с тобой разговариваю — это один, и никогда больше не посылай меня — это два, — всматривается он в ее глаза.       Внутри целые баталии развернулись — прижать ее сейчас, показав свою слабость, искренность, настоящую, не ту, что прикрыта махинациями и низменными целями, либо отпустить, чтобы она думала, грызла себя и сама потом к нему приползла. Ангел по одну сторону жалко пищал: «Пожалуйста, отпусти её, не вонзай нож в спину», а демон все шептал заманчиво: «Ну давай же, она уже твоя, особо усилий и прилагать не нужно, продолжай свою битву. Она важнее, чем эта девчонка».       Демон победил. Джин отпускает девушку, но она так и продолжает стоять, уставившись ему прямо в глаза. Что она пытается там найти? Почему чувство, что кто-то скребёт по сердцу невыносимо больно, что царапает кожу своими ногтями, готовится укусить, не отпускает. — Зачем ты приехал? — садится она обратно, закрываясь от всего мира мягким бежевым покрывалом. — Я тебе обещал, — задумывается Джин, присаживается рядом с ней и, облокотившись о свои колени, всматривается вместе с ней на колышущуюся воду бассейна, который прислуга еще не успела слить, а листья, уже начинающие опадать, покрывали собой всю поверхность каменной дорожки и пока еще зеленого газона. — Это бред, ты же понимаешь сам? — загоняет она в угол. — Это не причина. — Я говорю тебе правду, — набравшись смелости, он берет её руку в свои ладони, притягивает к своим губам, и медленно, с ощущением покорности, прикоснувшись к ним губами, слегка отпускает и дует, источая теплый воздух, согревающий замерзшие пальцы. Девушка тает перед его жестами, просто глядя на эти пухлые губы, так утонченно ухаживающие за ее ладонями, но подпускать к себе слишком близко его категорически отказывается, поэтому убирает руки, укрывшись. Непоколебимое лицо Джина лишь трогает легкая улыбка, напоминающая больше натянутый вежливый жест, нежели искренность. — Я понимаю, что это трудно принять, но хотя бы не отталкивай, — то, что Джин включает все свои актерские способности в тот момент, знает только он сам. Главное — держать себя, не подавать виду. Девушка расслабляется и поворачивает голову в сторону Джина, и ее вновь приковывает к себе вид змеи, выползающей из-под ворота рубашки. — Может, расскажешь все-таки про татуировку? — Почему тебе это так важно? — спрашивает он, но в ответ получает лишь молчание и взгляд, по типу: «Ты чего, дурак, такое спрашивать? Это же понятно и так, как белый день». Немного поразмыслив, Сокджин решает, что сказать хотя бы небольшую долю правды стоит, тем более что это их значительно сблизит, девушка будет чувствовать себя особенной, ощущать, что достойна того, чтобы знать такой важный секрет, будет доверять ему, поэтому запудрить ей мозг будет легче. — Это мой символ. Олицетворение моей жизни. — Почему она доползает только до уха? — протягивает она руку и вновь прикасается к мерзкому языку змеи, проводя вниз до самого галстука.        Джин тем временем замирает, следит за её мимикой, ждет какого-то чуда, и в этот момент ничего больше не нужно — только лёгкое скольжение ее пальцев по собственной шее, ощущать их каждый день по семь раз в неделю по триста шестьдесят пять дней в году. Дикая собственническая натура не позволяет даже тут ни на секунду расслабиться. Подчинить, пристегнуть наручниками к батарее и владеть полностью, чтобы и шагу сделать в сторону не могла, но придётся делить с Намджуном. Придется терпеть ее в белоснежном платье на свадьбе не с ним, терпеть её детей, тоже не от него, и смириться, успокаивая в себе шипящее животное, которое рано или поздно сорвется и задушит всей длинной своего тела. — Потому что дальше ей не позволено. Приручил. Пойдем в дом, ты замёрзла, — спустя недолгое молчание приказывает он.       На самом деле, терпеть и находиться так близко, но так далеко. Невыносимо больно, и неимоверно тяжело сдерживать себя рядом с ней, потому что одним своим взглядом, одним своим указом может усмирить и приручить его она, а не, как планируется, он. Змее нельзя подползать к мозгу, к сознанию и уму, поэтому он и порывается убежать отсюда подальше, чтобы соблюдать дистанцию сдерживающую.       Джитхэ так и сидел в кресле, попивал свой виски и размышлял, как можно избежать плачевного исхода для Хёны. Запереть её дома, чтобы ограничить все контакты с Сокджином не получится. Он придет с войной на них и заберет своё — он своё всегда забирает.       Все же, единственным безопасным вариантом было замужество с Намджуном. Тот хотя бы сможет сдерживать силы, чтобы до девушки не добрались, сможет дать отпор, когда станет нужно. Но до свадьбы еще как минимум четыре месяца, а то и больше, даже СМИ еще не проинформированы о помолвке, да и Хёна еще не закончила школу, чтобы оглашать такую информацию. Пока что ничто не сможет обезопасить ее от удара, ничто не сможет спасти ее от того, чтобы стать оружием в этой битве, которое после закончившегося срока годности отправят на утилизацию. Сама девушка со своим взрывным и упрямым характером, если Джин и вправду сможет забраться ей в голову, а чего хуже, в сердце, ни за что не остановится на своем пути и найдет способ быть с ним. Ждать. Только ждать и надеяться, чтобы потом было куда упасть, и подготовить для нее подушку безопасности. До такой степени жалким, чтобы добровольно отдавать собственное чадо в лапы монстра, давать змее прокусить ее мягкую и девственную кожу, пустить свой яд по крови, Джитхэ еще не был, и не думал, что будет. Но политика — дело грязное, недостойное добрых людей, таковы правила, поэтому приказывает себе смириться и дальше пытаться стереть пятна со своего дорогого костюма, купленного на деньги, за которые продал собственную дочь.       «Кинь прощальное «всего доброго», утяни Хёну с собой к воротам, наблюдая, в какой безвыходности топит себя ее отец. Там, на выходе, продолжай внушать ей то, чего и нет. Приятно же. Не думаешь, Ким Сокджин?» — нашептывает где-то на задворках сознания дьявол, основательно вцепившийся в плоть. «Не думаю», — отвечает ему белокрылое создание, порывающееся на поверхность, и так страшно уже грозящее победить, сквозь эту паутину, выплетающуюся старательно столько лет. Раньше даже и права на голос не имело, а сейчас уже своё мнение не боится высказывать. Диссоциативное расстройство идентичности, либо же то, что люди обычно называют совестью, сейчас терзает Джина? Ответ на этот вопрос ему никогда не найти, но вслушиваться в два голоса он пытается. К сожалению, тот, что ближе, перекрикивает, тот, что запутался там, где-то далеко, и лишь пока наталкивает на правильное. — Как смотришь на то, чтобы поужинать вместе? — интересуется он, интонацией заядлого пожирателя женских сердец. — Смотря, когда, — не сдается под его чарами Хёна. — Мне нужен твой номер телефона, — парирует Джин. Девушка, войдя в небольшой ступор, диктует заветные цифры, на которые потом будет ждать сообщение или звонок от одного лишь отправителя, стоящего сейчас рядом. — Отлично, жди, — уходит он, даже не обернувшись в ее сторону.       Равнодушие? Нет. Всеми своими силами, каждой клеточкой своего тела хотел повернуться назад, посмотреть в это опечаленное лицо. И не смог.

***

      Уже неделю Чонгук будто и забыл о существовании Тэхёна. Ни одного сообщения, ни одного звонка. Все занят: помогает Намджуну, разбирается со своим собственным бизнесом. Тэхёну даже пару раз самому было невтерпеж набрать любимый номер, но держался. Загружал себя работой, ходил на выставки, приглашал новых моделей на фотосессии — все старался отвлечься от грызущих мыслей где-то внутри черепной коробки.       Чонгук пообещал ухаживания. Чонгук пообещал красоту и романтику. И где это всё? Почему так гложет? Почему так задевает это глупое и невозможное молчание, от которого хочется вздернуться на люстре, лишь бы мерзкие мысли о собственной непригодности перестали лезть в то, что называют мозгом. Но Тэхён слишком горд, слишком самолюбив, чтобы позволить себе сделать хотя бы шажочек в сторону Чонгука. Тогда одного раза, когда он его в студии глазами раздевал, хватило по горло. Слишком трудно терпеть его рядом, но слишком хочется. Чон Чонгук — это сплошное слишком для Ким Тэхёна. Но слова «терпение» и «ожидание» выбиты только видимой ему одному краской на запястьях, чтобы каждый раз, когда невыносимо хочется его рядом, смотреть и вспоминать, чего стоишь, и не позволять себе опускаться до уровня девочек, которые бегают за своими любимыми в старшей школе.       Город под покровом ночи лишь в некоторых местах давал признаки жизни. Даже с высоты почти птичьего полета, на которой находилась квартира Кима, мало-помалу было видно освещаемые редкими фонарями улицы. Все было покрыто туманом, а луна лишь жалко прорывалась сквозь темные тучи. В Сеуле обещают дождь. В душе Тэхёна дождь льёт, не переставая, уже несколько дней. Кажется интересным, вот так выкуривать очередную сигарету и наблюдать за передвижениями маленьких фигурок внизу, за стоящими в очереди машинами, совершенно не подающими признаки жизни, и лишь редкие вспышки только прерывали полнейшее умиротворение и меланхолию. Глядя на свое отражение в высоком панорамном окне и выдыхая клубы дыма, Тэхён пытался найти в себе все больше недостатков, причин: почему Чонгук так резко все оборвал. Может, все-таки, стоило сделать ринопластику в прошлом году? Или, может, стоит похудеть?       В это время к подъезду подъезжает BMW, тот, на котором тогда скрылся Чонгук, а у Тэхёна сердце в пятки уходит. Реальность? Сон? Ущипнуть себя, чтобы понять, где сейчас находится. Он открыл вновь глаза, но автомобиль так и стоял, обдавая улицу светом фар. Из него никто не вышел, а с такой высоты разглядеть, был ли это и вправду Чонгук, Тэхён не мог, поэтому, вздохнув, и пораскинув мозгами, решил утешить себя тем, что это был не он.       Тяжелые и нервные дни, недостаток сна и постоянные мыслительные процессы дали о себе знать. В сон тянуло невыносимо, да так, что Тэхён просто плюхнувшись на матрац, закрыл глаза и провалился в сон. Темнота, что находилась по ту сторону пространства, окружавшего Тэхёна, теперь добралась и до него. Вся слякоть и влажность, все туманы и ветра переместились в его сон.       По ощущениям не прошло и минуты, но Тэхён уже открыл глаза, от пронзающего звука телефона. На нём высвечивалось имя Чонгука. Тэхён провел по экрану, сказал привычное «да». А в ответ услышал тишину. — Чонгук? — повторил он. Но никаких звуков все еще не исходило от собеседника. — Чонгук, это ты?  — Нет, — отвечает женский голос. — Это не Чонгук. — Кто вы? Где Чонгук? Позовите к телефону Чонгука, — начинает паниковать Тэхён. — Чонгук сейчас спит, — подтверждает неизвестный голос догадки, что под окном стоит автомобиль не Чонгука. — А вы кто? — Я? — слышится легкий смешок девушки. — Я его невеста. Позвонила сказать, что у тебя нет шансов, ничтожество. Встань сейчас, — приказывает она, а Тэхён не понимает, почему слушается. — Подойди к зеркалу, — он подходит. — Посмотри на себя так, чтобы увидеть всё свое уродство, выискивай в себе изъяны, думай каждый день, настолько мерзок и ужасен, что такие, как Чонгук никогда не снизойдут до твоего уровня. Вспомни своё прошлое. Примерь его на нового себя. На высокомерного, самовлюбленного, гордого, такого вылизанного, и вспомни себя тогда, вспомни грязь на себе, всё то, что ты никогда не сможешь спрятать за дорогой одеждой, — Тэхён стоит, вглядывается в свое худощавое тело, разглядывает ребра, поглаживает впалый от двухдневного голода живот, водит длинными пальцами по щекам, а глаза наполняются слезами. Все, что хранится за семью замками, обнажается, чувства невозможные, невыносимые для обычного человека, выливаются, и капли ручьем стекают по щекам. — Увидел? Вспомнил? — Тэхён уже на грани истерики, но слышит зовущий голос Чонгука, который отрывает его от гипнотического голоса по ту сторону трубки. Он кричит его имя, пытается привлечь его внимание, но Тэхён превращается опять в того испуганного ребенка, опять надевает на себя отчаяние. — Не ходи к нему — это иллюзия, смотри на себя, накладывай больше слоев штукатурки, чтобы скрыть от него то, что пытаешься, за этой неприступностью. Давай, прикидывайся тем, кем ты не являешься. Потому что, если он узнает — никогда не простит, и ничто тебя не спасёт, — а голос Чонгука все громче, и уже не где-то там далеко, а тут, близко совсем, протяни руку, будто по ту сторону зеркала стоит и вместе с ним разглядывает, хочет его к себе. Убить или помиловать — уже совсем другой вопрос, главное, что ждёт. И Тэхён срывается.       Оборачивается, кричит его имя, бегает по квартире. Голос все звучит где-то, но где, Ким понять не может. Уже каждый уголок просмотрел, только там, за дверью не был, подбегает к ней, открыть пытается. А руки не слушаются, только безнадежно стучать разрешают и молить, чтобы он спас его от этих мучений, спас от этого голоса в голове, который все еще твердит, какая он, Ким Тэхён, ошибка природы, что таким, как он, жить даже не положено. Не то, что на любовь рассчитывать.       Он заходится в истерике, а звуки родные еще ближе становятся. Неужели, он придет только тогда, когда абсолютное отчаяние захватит? Неужели, он будет ждать до последнего? — Тэхён! — кричит уже неизвестно кто. — Тэхён! — повторяет вновь. — Тэхён, проснись! — что-то обжигает щеку, да так сильно, что боль пронзает все тело, проходит сквозь легкие, которые сводит.       Тэхён распахивает свои глаза: видит перед собой Чонгука, обхватившего его лицо ладонями, что-то нервно щебечущего, прижимающего к себе. Он вытирает слезы и только приговаривает, чтобы Тэхён дышал. Ему не нужен кислород, ведь Чонгук пришел. Он в него вдохнет воздух, он все сделает. Под аппарат искусственного жизнеобеспечения положит и будет хранить, как свое самое дорогое сокровище. — Тише, Вишенка, — убаюкивает он своим голосом. — Я тут, все хорошо. Ты звал меня, я услышал, тише, — зацеловывает малиновую макушку, а Тэхён плачет навзрыд, пытается слова связать, но лишь жалкие подобия букв издает. — Ты, — задыхается он, — Ты тут. Ты живой? — Конечно, а где же я еще буду? Ты же так хотел меня увидеть, — улыбается он в испуганные глаза напротив. — Ну, прекращай, это всего лишь кошмар, — утирая большими пальцами слезы, приближается он и упирается своим лбом во взмокший лоб Тэхёна.       Тот наконец-то замолкает, дыхание нормализуется. Лишь только глаза бегают по лицу Чонгука, цепляются за каждый выступ, за каждый волосок и каждый взмах густых черных ресниц. Собрав всю волю в кулак, он сосредотачивает свой взгляд на глазах, смотрит в жалкие отблески света где-то на глубине. — Поцелуй меня, — срывается с губ Тэхёна. — Что? Прямо сейчас? — смеется Чон. — Да, прямо сейчас, — улыбается он в ответ.       Чонгук медленно убирает прядь с тэхёнова лба, разглядывает его, откровенно хочет, не скрывается даже. И Тэхёну ничего больше не надо. Только бы это лицо, полное спокойствия и влюбленности, каждый день видеть, чтобы каждую ночь он спал рядом, без кошмаров и непонятных женщин, чтобы укутать его в тепло своих ног, и вместо подушки по ночам живое горячее тело обнимать.       Не выдерживает — сам срывается и тянется к манящим губам. Сначала медленно коснувшись, не ожидая от самого себя такого. Ждет, закрывает глаза и наслаждается даже этим маленьким чмоком. Но Чонгуку самому мало, он притягивает его к себе, впивается жадно, облизывает и удивляется мягкости губ напротив. Такие они сладкие, совсем как вишня. Но интересно становится, какой он на вкус, когда курит. Сейчас там лишь небольшой отголосок табака, все остальное сахарный джем собой заполоняет, поэтому интерес еще больше разгорается. Появляется азарт, чтобы остаться тут на ночь, и утром, как тогда, запах сигарет с кофе смешанный, но уже в другой обстановке, в другой ситуации ощутить. Тэхён поддается. Раскрывает рот шире, а руки уже на шею перемещает, буквально взбирается на него, тонет в мечтах заполучить всего этого Чон Чонгука себе. Чонгук углубляется, даёт волю и своим рукам и языку, по-хозяйски орудующем в чужом рту. Он подхватывает Тэхёна под ягодицы, сжимает их, усаживает ближе, вжимает в грудь и пытается оторваться от упругости, что внизу не отпускает, чтобы поводить по голой тонкой спине, с выступающими сексуальными косточками, подушечками свих пальцев. Да так, чтобы мурашки у обоих все тело одолели. — У тебя стояк, — улыбается Тэхён в губы. — А у тебя нет? — открывается Чон от него, и оба заходятся в хохоте, не понимая, что произошло смешного. — Не сегодня, — слезает с Чонгука Тэхён, укладывая голову на подушку и освобождая место рядом. Чонгук, уловив намёк, начинает раздеваться, поднявшись. — Как ты зашел? — продолжал Ким. — Дверь была открыта. Я подъехал и думал: подниматься мне или нет, — смешно скакал Чонгук, снимая с себя носки, чем вызвал легкую ухмылку на лице Тэхёна. — Все-таки неделю не объявлялся, уже думал, что ты меня ненавидишь, но решился. И уже на подходе к квартире услышал крики — ты кричал моё имя, и поэтому я зашел. А тут ты: весь в слезах и мокрый, — забрался он под одеяло, подложив под голову Тэхёна своё плечо. — Что тебе снилось? — всматривается он в лицо, уже засыпающего парня. Тэхён задумался, что ответить. — Я уже не помню, давай спать, — пододвинулся он ближе и, уткнувшись прямо в грудь, в мгновение ока засопел, а расползающееся ощущение тепла внутри Чонгука утянуло его следом.

***

      Клуб «Burn» встречал гостей в вечер пятницы особенно пышно. За последнее время посещаемость клуба резко упала в силу возрастающей конкуренции, поэтому маркетинговым отделом было принято решение организовать стриптиз-вечеринку, на которой соберется, если уж не вся верхушка общества, то хотя бы богатенькие детишки, чтобы попялиться на раздевающихся парней и девушек.       Чимин сегодня был очень занят, наговорил что-то про тренировки и усталость, сказал, что не сможет сегодня встретиться, и расстроенный новостью Хосок решил, что этот вечер он проведет в клубе. В конце концов, Хёне тоже требовалось куда-нибудь выбраться, а такой хороший шанс, как вечеринка в «Burn», упускать было нельзя. Они там проходят редко, потому что в основном в клубе присутствуют богатые бизнесмены, которые арендуют половину клуба, и сам Чон Чонгук, который терпеть не может толпы народа после тяжёлого рабочего дня, и в клуб пускают только особых персон, четко прописанных в специально составленных списках.       Подъехав в десятом часу вечера к особняку Хёны, Хосок решил позвонить Чимину, чтобы сообщить, где он будет сегодня, и тот не искал его и не волновался ночью. Но трубку Чимин даже и не удосужился поднять. Ни на третий раз, ни на четвертый. — Чего киснем? — водружается Хёна на переднее сидение, а Хосок заводит мотор и сразу же и трогается, оставляя за собой клубы пыли. — Чимин не отвечает, — с досадой произносит он. — Может, хотя бы на секунду расслабишься? — Не могу. — Так сильно нравится? — Очень. — Ну, — кладёт девушка ладонь на плечо уже друга. — Тогда терпи. Поехали, сейчас я тебя напою, а ты напоишь меня, и будем с тобой плакаться друг другу о несчастных наших делах любовных.       Дорога заняла достаточно много времени, поэтому они подъезжают к клубу уже в разгар всей тусовки. Музыка тяжелыми басами давит даже на входе. Представить, что внутри, вообще страшно. Зайдя в клуб, Хёна и Хосок сразу погружаются в атмосферу полной вакханалии. Повсюду царит запах марихуаны, а кто-то в открытую, наклонившись к животу стриптизерши, снюхивает оттуда кокаин. На небольших, но высоких сценах по всему периметру клуба на длинных металлических шестах вращаются, изгибаясь, как девушки, так и парни.       Все они одеты в одинаковые наряды: на всех снизу белое шелковое бельё, на котором красуются цепи из белого золота, украшенные драгоценными камнями, отсвечивающими и завлекающими еще больше внимания к каждому из танцовщиков. У девушек, в отличие от парней присутствует еще и бюстгальтер из цепей, исходящих в круговой форме от самых сосков, а на стыке двух чашек, соединяющиеся специальной застежкой, больше напоминающей громадную серьгу.       Но это не выглядит так эффектно, как на жилистых мужских телах выглядят те же цепи, но уже в несколько раз тоньше, они обрамляют собой всю грудь и всю спину, переплетаются в незатейливые узоры, подчеркивают каждый мускул. На лицах у всех украшенные камнями маски, а на спинах маленькие ангельские крылья.       Пошлые клиенты пытаются дотянуться до танцоров, чтобы ухватить за первый попавшийся участок тела. Мерзкие, уродливые мужчины, подзывая к себе молодых элегантных парней, похабно засовывают им в трусы купюры, а те лишь обольстительно улыбаются и продолжают двигать бедрами, уже прямо перед их лицами.       Хёна тащит Хосока к свободному столику в вип-зоне и, усадив, подзывает официанта, чтобы заказать напитки. — А где Мин? Он же тоже хотел, — перекрикивая громкую музыку, наклоняется девушка к уху Чона. — Он не ответил мне на звонок — опять отец, скорее всего. — Надеюсь, что все в порядке, — показывает она сожаление, искривив лицо в непонятной гримасе.       Взгляд Хосока приковывают до боли знакомые бедра, обвивающие шест, и руки, удерживающие все тело на весу. Словно левитируя, этот паренек вращался вокруг, казалось, уже ставшего частью его тела предмета. Он грациозно прогибался в спине, а музыка сопровождающе постукивала в уже пьяное сознание Хосока.       Почему-то казалось, что он уже где-то видел эти волосы, видел где-то это тело. Танцор, оторвавшись от шеста, извивался уже без его помощи. Заманивал к себе посетителей. Все: и девушки, и парни, собрались вокруг него. Все бросали деньги, кричали и свистели. Просили его к себе на ночь. Но он будто и не замечал никого. Двигался в ритм, будто один в этом клубе, будто вокруг и нет жаждущей толпы. Он был отрешен, отстранен от этого мусора, был чем-то возвышенным среди всей этой кучи дерьма. Знакомое чувство разливалось в Хосоке.       Очередной трек подошел к концу. Ангел, только что крутивший своей задницей перед сотней людей, даже не посмотрев на кучу денег в своих трусиках, даже не наклонившись, чтобы поднять выпавшие остатки с пола, гордо подняв голову, продефилировал к занавесу, закрывающему вход в длинный коридор, ведущий в гримерку. — Ну ты даешь, — прислонившись к двери, громко произнесла девушка, с ужасно вульгарным золотым глиттером на веках и с откровенно нуждающимися в спортзале бедрами. — Они там сейчас от спермотоксикоза подохнут. Иди хоть к одному, тебе хорошо заплатят. — Я не проститутка, — отвечает ей парень. — А кто ты? — Я танцовщик, — повернулся он к ней и, посмотрев прямо в глаза, намекая на то, чтобы она свалила отсюда, оставила его в покое и позволила дальше смывать с себя макияж.