Их жизнь после...

      Девочка даже не дёргается. Она просто лежит перед ним своим взглядом уставившись в сереющий потолок над головой. И глаза ее огромные кажутся Фостеру такими пустыми. Безликими. Такими мертвым, что это даже раздражает. Юноша отталкивается от нее с явным неудовлетворением, скользящим в каждом его резком движении и тут же направляется обратно к лифту. В тот вечер он и подумать не мог, как встреча с этой страной, даже несколько помешанной девушкой сможет так сильно изменить его жизнь. Заставит смотреть на мир по иному, видеть в нем новые краски, ощущать незнакомые ранее чувства. С каждым днём всё более и более раздирающие его грудину. Беспокоиться о ней, пытаться защитить, даже отказаться ради нее от своих стремлений и устоев. Ранее о таком Айзек и подумать никогда не мог. Но у Рейчел Гарден получилось.       И вот сейчас, спустя уже не малое время, находясь по прежнему вместе с ней, живя в просто обставленной, но чистой и уютной квартире, Айзек по прежнему не может отвести от нее глаз. У Рей точно пустота внутри, но руки ее мягкие, теплые, ладони маленькие, родные, а пальцы порой так крепко вцепляются в его одежду. У нее волосы густые, такие длинные, и Рей всегда так хмуро сводит свои тонкие брови, когда Айзек во сне ворочаясь, порой случайно давит на ее пряди локтем. В такие моменты она вызывает умиление в нем, и юноша не может не улыбнуться глядя на нее.       Рейчел очаровательна.             Он видел ее разной. Измазанной в земле, с красными глазами полнящимися солёной поволокой. Он видел ее сильной, и слабой, пустой и далёкой. Но бесконечно его. Чтобы не случалось. Как бы не поворачивалась судьба к ним, Рей никогда не предавала его сторону. И не предаст, Айзек знает это. Так же, как и он не предаст ее. С момента их побега прошло два года. Два года он буквально тащил Рей за собой. Делился теплом своего тела в холодные ночи, крепко обнимая ее. Трижды поставлялся под пули, в моменты когда она мешкала дольше положенного. Стал для нее той самой надёжной опорой и защитой. Скалящимся цербером за спиной хрупкой девушки. Но ни разу, никогда он не притрагивался к ней и пальцем. Не касался ее рта своими губами, не мял ее мягкое тело своими пальцами. Ведь тогда она всхлипнет, испугается, отшатнется от него, а страх видеть в ее больших глаз он не хочет. Она ещё слишком маленькая. Совсем ещё девочка для него. Он и сам не простит себя. Айзек не зверь, и она единственная в ком он нуждается.       Его маленькая слабость.       Теплый плед в крупную клетку пал на оголённые плечи спящей девушки легко. Хоть их диван и был достаточно стар и затерт временем, но для сна вполне годился. Этой ночью у него есть заказ. Дело не хитрое, но заплатят вполне себе неплохо. Нужно лишь наградить в висок свинцом одного незадачливого прохожего. Айзек обычно не интересовался мотивами и причинами, кто, кому и когда перешёл дорогу. Ему всегда хватало имени и места. И этот раз не стал исключением.       Многоэтажка возвышается силуэтом безглазого колокола — монолитная, угрюмая и грозная. Она закрывает собой вечернее небо, словно постамент возносится над всеми близлежащими домами. Айзек швыряет окурок в большую лужу, образованную в яме асфальта, и отбирает банку пива у Дюка. Тот пьяно возмущается, руку тянет, но Зак толкает его в бок, и Дюк заваливается на Скота. И тот сразу недовольно морщится, плечом ведет. А Айзек лениво глотает безвкусную жидкость — дешевое пойло из соседнего магазина, вытирает ладонью рот и сует алюминиевую банку обратно в руки Дюку, тот цепляет пальцами, проливает себе на джинсы и матюкается.       Долбоеб херов.       Фостер тащит из кармана пачку сигарет, сует одну в зубы, зажигалкой щелкает, щурится, выпускает дым в небо, и косится глазами на Скота. Да, да, твой дружок — мудило. Пить не умеет совершенно, только навязался, зря ты с ним согласился съехаться. Зак встает на ноги, небрежным движением поправляет свою осеннею куртку, снова морщится. Да, он все еще помнит, как воняет квартира их нового напарника Дюка: алкоголем, потом, грязью, сексом, никотином — перегар такой, что аж глаза щипало, когда Зак там оказался пару часов назад. И баба какая-то с голой задницей все бормотала и бормотала невнятную ересь сквозь сон валялась в его кровати. У Скота тогда чуть крышу не сорвало, пока они с Заком выставляли ее и ее черноволосую подружку полуголыми на лестничную площадку, захлопывая дверь за ними. Правильно. Пусть место свое знают. Шалавы.       — О! Пошла! Пошла!       Дюк хихикает по-дурацки, совсем как девчонка. Зак отрывает глаза от мокрого асфальта, и с ленцой во взгляде отыскивает ту, в кого тычет пальцем пьяница напарник и гогочет. Нет, Фостер конечно и сам херово пьянеет, но всегда и все помнит. Помнит разводы блевотины на полу, разлитый алкоголь и угарную вечеринку, с которой он довольно скоро ушел. И, видимо, правильно сделал. Дюк говорил тогда, что его заебали старухи с нижнего этажа. Им, сука, громко. А ему насрать. Зак тогда только молча ухмылялся. Рейчел ведь тоже не любит лишнего шума. А громким компаниям всегда предпочитает книгу и крепкий кофе. Хорошая и правильная у него девочка, не испортить бы.       Иногда Фостер задумывается, что наверное стоит заняться каким-то делом, деньги клепать, что-то из себя представлять. Тогда Скот облизывает губы — он часто это делает, начиная волноваться, — и говорит, что они и так заняты делом. Ну да, оружие и патроны, спрятанные в подвале гаража, заказы через сообщения на телефон, марание рук о шею какого-то толстосума, зеленое бабло, а потом у них с Дюком снова хата, девки, пойло. И каждый раз, когда Зак отказывается поддержать их компанию, Скот говорит, что Фостер стареет. Но тот берет чужую шею в крепкий захват и доходчиво объясняет, что сосунку будет лучше заткнуться. Вот так и живут. Как собаки.       — Нет, блять, ты на нее только глянь!       Задрал, мать твою, задрал. Какая-то девчонка семенит быстро, одетая в темно-синие джинсы и толстовку с капюшоном. Голову вниз опустила, ногами перебирает. Дюк сидит, хихикает, заходится кашлем. Зак лишь жмет плечами. Девчонка забегает в подъезд, не поднимая головы. А напарник Дюк едва не захлебывается сгустком своей слюны. Кажется, он сейчас блеванет легкими.       — Это все из-за нее, сучки такой, — шипит, беснуется.       — Дак трахни ее и дело с концом. У тебя ж зудит.       Дюк смотрит на Скота взглядом, в котором юноша различает непритворное удивление, сменяющееся четким вопросом о том, не долбоеб ли друг. Зак пинает носком ботинка пустую банку на дороге и щелкает шейными позвонками, о стену дома опирается, зевает, как медведь.       — Ты рожу ее видел? Она же страшная, как сам леший. — Дюк тянет воздух носом. — Тут поржать только можно. Убогая сука.       Зак старше Дюка на четыре года, со скотом же Фостер почти погодки. А еще, им всем троим, нравится пугать людей, нравится смотреть, как человеческие глаза заволакивает темнотой, как все они трясутся и лепечут, а ты вставляешь им стальное холодное дуло в рот, к самой глотке прикладываешь, а у них щеки вытягиваются, глаза навыкат, и хнычут, плачут. А ты смотришь и смотришь, а потом на курок жмешь, мозги вышибаешь. Да, скоты они, ублюдков на заказ пришивают, шеи сворачивают, черепа проламывают. Фостер даже страшнее. Скот много болтает, треплется и треплется, не в силах пулю пустить, свинец в плоть всадить. Айзек же приставляет к стене и раскрашивает ее красно-розовыми оттенками. Жертва еще обмочиться может. А Дюк режет всех, как помешанный.       Еще Зак знает, Дюк любит девок. Хватать за задницы, за сиськи мацать, пальцы в щель просовывать, даже когда баба сопротивляется, кулаками бьет. Глядя на подобно Фостер говорит Скоту, что друг его скоро докатится до изнасилования. Скот плечами жмет — когда тот пьяный, то вне контроля, да и вообще, какое ему дело до него. А бабло обмыть — это святое. На Айзека конечно тоже табун баб вешается, трутся грудями, в штаны руки запускают, член сдавливают, иногда прямо в клубе. Сучки похотливые. Но вот она, разница между ним и Дюком— Фостер всегда окатывает безразличием, хладнокровностью, титановым спокойствием. И ему совершенно нет никакого дела до девки, что живет в одном подъезде с Дюком и Скотом. Ему даже ржать над ней не хочется. Она выглядит до ужаса забитой. И это только раздражает.       Айзек знает, что у девчонки этой есть причины так вести себя, словно серая утлая мышь. Он как-то видел ее лицо, которое она прячет в широченных капюшонах за короткими волосами. И даже он, повидавший такое количество трупов, остолбенел на одно единственное мгновение. Дюк зовет ее сукой. Боится что ли рожи ее? А рожа у нее жуть, даже хлеще, чем обгоревшая морда Зака. Байку Фостер как-то слышал от подростков, которые приходят в этот двор иногда, пробуют первые сигареты, распивают первую бутылку пива. Девку в возрасте так пятнадцати лет облили кислотой. Причина — хер знает. Но факт, что облили. Выжгли кожу, часть волос, пальцы еще задели, которыми она пыталась лицо себе содрать. Потом была пластика, много пластики, и сейчас ее черты — застывшая маска костей, натянутой и пересаженной кожи, узких, разрезанных глаз и не шевелящихся губ. Она говорит, не раскрывая рот. Зак видел как-то. В дрожь, мать вашу, бросило. Дюк прав. Такую трахать не захочется. Страшно просто пиздец. Баба должна быть теплой, должна пошло стонать на ухо, раскрывая свой ротик так широко, что туда спокойно можно сунуть член по самые яйца. Эту не трахнешь. Никак.       Девчонку многие боятся. Проклятая, прокаженная. Зак сталкивался с ней несколько раз. И она шмыгала мимо, даже волосами его как-то задела. Фигурка у нее еще ничего, стройная, ладная, подтянутая, но вот лицо. На хуй такое лицо. И девку на хуй. Айзек поправляет воротник куртки и возвращается на скамью.       — Пришло сообщение, — говорит Скот.       — Ну и когда уже выполнять? — Фостер зажигает очередную сигарету, никотином травится, скоро легкие по глотке поползут, на зубах их почувствует.       — Минут через десять отъезжаем.       Девчонка снова выходит из подъезда, одетая все в те же джинсы и черную толстовку. Порыв осеннего ветра срывает с девичьей головы капюшон. Зак все глядит на нее бесстрастно. Выражение ее керамической маски вместо лица не меняется, а точки глаз с такого расстояния ему не видно. Но движения у нее истеричные, порывистые и нервозные. Она закидывает капюшон обратно лишь с третьего раза. И кто только ее кислотой окатил? Дикость какая-то.       — Сука, — снова щерится Дюк, камень с земли поднимает, в воздух подбрасывает.       — Кто это с ней сделал?       — Мне-то откуда знать?       Камень в юношеских пальцах мелькает, а потом он замахивается и швыряет его прямо в девку. Она издает сдавленный звук, отскакивает, на месте вертится, голову поднимает, и Зак даже с такого расстояния чувствует волны страха и беспомощности, исходящие от нее.       — Не надо.       — Что?       — Не бросай в нее.       — Ты долбанулся?       Скот на их перепалку только фыркает себе под нос, а Дюк снова камень с земли поднимает, снова вверх подбрасывает, метит в остолбеневшую девчонку, надрывную и острую. Болезненную. Раздвигает губы в волчьей ухмылке, знакомо замахивается, как вдруг чужая перебинтованная ладонь останавливает готовящийся полет. Юноша хочет открыть рот, возмутиться, но Зак с силой сдавливает его пальцы. Больно. До хруста.       — Не бросай, — холодно, чеканно, твердо.       — Да что б тебя! — закипает, бесится.       Девчонка смотрит мгновение, оживает, отмирает и исчезает с глаз. Скот отбирает у Дюка закуренную сигарету, пока тот все растирает руку и гнет словесную грязь на языке, взглядом злым глядит на Фостера. Но Айзек даже голову не поворачивает на него. Ему бы только скорей уже разобраться с делом, да вернуться обратно к Рейчел, пока та еще не встала. А то ведь волноваться будет, названивать.